В периоды международных кризисов одним из главных факторов их мирного и успешного разрешения была осведомленность руководства вовлеченных в конфликт стран, возможность в кратчайшие сроки получать последнюю информацию о переговорах и снабжать дипломатов соответствующими инструкциями без угрозы их составления на основе устаревших данных и усложнения таким образом работы дипломатов на местах. В XIX в. наиболее быстрым средством обеспечения такой связи стал электрический телеграф. Его роль особенно ярко проявилась во время германского кризиса осени 1850 г. и переговоров в Варшаве и Ольмюце, от исхода которых зависело урегулирование австро-прусского конфликта и сохранение мира в Центральной Европе. В переговорах между австрийским министром-президентом князем Феликсом цу Шварценбергом и министром иностранных дел Пруссии бароном Отто фон Мантейфелем своевременное получение австрийской стороной телеграфных сообщений из Берлина способствовало снижению уровня недоверия между двумя министрами и давало Шварценбергу достаточно информации о положении дел в Пруссии для того, чтобы убедиться в возможности мирного решения вопроса и резко изменить свою позицию к удивлению прусской стороны.

Иначе ситуация обстояла с третьей стороной переговоров в Варшаве и Ольмюце – Россией. В ее случае фактор географической удаленности Петербурга от германских столиц становился критическим – отсутствие телеграфа (электрического – до1852 г., функционировал лишь оптический между Варшавой и Петербургом), недостаточная развитость железных дорог (на 1850 г. функционировала лишь Варшавско-Венская железная дорога) обуславливали значительный временной промежуток между отправкой дипломатических пакетов, их получением в Петербурге[1], отправкой и получением ответа из МИДа. Осенью 1850 г. события развивались столь стремительно, что подобный срок никак не соответствовал темпам изменения обстановки, и многие депеши, приходившие из Петербурга, содержали разъяснения и инструкции по уже не актуальным поводам.

В 1950-е гг. на этот фактор обратили внимание историки. Иоахим Хоффман, подвергая в своей статье (Hoffmann, 1959) критике господствовавшую прежде историографическую версию о высокой роли России на переговорах в Ольмюце, прежде всего основывался на факторе отсутствия связи во время австро-прусского осеннего кризиса 1850 г. Он писал: «В Петербурге в 1850 году не было ни прямой телеграфной, ни сплошной железнодорожной связи. Поэтому российскому руководству по причине времени было невозможно постоянно быть в курсе стремительно менявшейся в ноябре 1850 года ситуации. <…> Россия в реальности постоянно отставала от быстро сменявших друг друга событий» (Hoffmann, 1959: 62-64).

В контексте Ольмюцкого соглашения и его оценки в Петербурге этот фактор был особенно опасным. Ссылаясь на письмо канцлера К.В. Нессельроде российскому посланнику в Вене П.К. Мейендорфу от 11 декабря 1850 г. и на письма прусского военного атташе в Петербурге графа Хьюго цу Мюнстера от 4 и от 8 декабря 1850 г., Хоффман пришел к выводу, «что когда германские державы уже договорились в Ольмюце и для войны более не было оснований, царь все еще всерьез рассматривал вероятность войны с Пруссией» и поэтому продолжал движение своих войск к границе (Hoffmann, 1959: 64). Не зная о том, что конфликт улажен, Николай I вплоть до середины декабря продолжал рассматривать Пруссию как потенциального противника, следовавшего прежнему курсу на конфронтацию с Австрией в гессенском и шлезвиг-гольштейнском вопросах, и этим поддерживал военную и дипломатическую напряженность, которая могла в любой момент обернуться новыми осложнениями и свести на нет все договоренности.

Таким образом, в оценке Хоффмана позиция России в эти сложные недели конца ноября – начала декабря была не просто не умиротворяющая, но даже опасная, поддерживавшая уже ненужную военную эскалацию, и причиной этой опасности была неосведомленность императора и руководства МИД.

Поскольку трактовка Хоффмана основывалась преимущественно на опубликованных источниках (в основном, на сборниках писем и воспоминаний свидетелей) (Даценко, 2024: 188-189), вне ее внимания остался огромный пласт архивных документов, включавших помимо официальных дипломатических донесений обширную переписку российских и иностранных представителей, которая проходила не только между кабинетами Вены, Берлина и Петербурга, но и между многими дипломатами на местах, и которая содержала ряд деталей, позволяющих уточнить ситуацию и динамику ее развития в конце ноября – начале декабря 1850 г. Не имея возможности обратиться к источникам и учесть эти детали, Хоффман дал во многих аспектах упрощенную оценку информированности и мотивов Николая I и его кабинета после Ольмюца.

Чтобы оценить, насколько географическая удаленность влияла на корректировку Николаем I своей политики в австро-прусском кризисе и действительно ли после Ольмюцкого соглашения существовала угроза вторжения российских войск в Пруссию, необходимо прежде всего обратиться к архивным источникам, в том числе и к корреспонденции дипломатов, тем более, что она была опубликована далеко не полностью: например, в сборнике корреспонденции прусского посланника в Петербурге Теодора фон Рохова отсутствуют письма за 1848–1850 годы (Kelchner and Mendelson-Bartholdy, 1873: 339-340).

В частности, в статье Хоффмана приводятся сведения из опубликованной переписки прусского военного атташе графа Хьюго цу Мюнстера и генерала Эдвина фон Мантейфеля, флигель-адъютанта прусского короля и двоюродного брата нового министра иностранных дел О. фон Мантейфеля. В своих письмах Мюнстер дает обстоятельную и подробную аналитику настроений и действий царя и его окружения. Основываясь на содержании его письма от 8 декабря, комментирующего результаты Ольмюца, Хоффман определяет именно этот день как ориентировочный срок получения в Санкт-Петербурге новостей о переговорах. При обращении к дипломатической переписке из Канцелярии МИД, однако, видно, что это предположение не соответствует истине: депеши Мейендорфа с отчетом об Ольмюце были получены в Петербурге 4 декабря; благодаря, например, записи в дневнике императрицы можно сделать вывод, что в тот же день о них знал Николай I (Даценко, 2024: 189). При этом из письма Мюнстера от 4 декабря следует, что на тот момент он еще сам не знал о встрече в Ольмюце, сетуя на то, что «лишь из русских депеш из Вены и Берлина мы здесь узнаем о ходе дел» (Münster, 1913: 19).

Получение донесений Мейендорфа в Петербурге именно 4 декабря было особенно своевременным, поскольку оно остановило отправку официального письма прусскому королю о намерениях России вступить в войну в случае дальнейшей несговорчивости Берлина[2]. Это письмо было утверждено Николаем и подготовлено к отправке 3 декабря, однако получение сведений из Ольмюца остановило его отправку практически в последний момент.

Подтвердить описанную Мюнстером напряженную и тревожную атмосферу в Петербурге в начале декабря 1850 г. и сообщить новые детали о настроениях Николая I в эти дни и его решимости решить кризис путем военного вторжения в Пруссию могут донесения баварского посланника графа О. фон Брай-Штейнбурга. В своем донесении от 10 декабря 1850 г. он характеризовал настроения императора и его окружения в отношении германского кризиса как «в высшей степени болезненные» и пришел к выводу, что Николай смирился с неизбежностью войны против Пруссии, ссылаясь на разговор Николая с шведским чрезвычайным посланником графом А.Ф.Н. Гильденстолпе: «Разве не жестоко со стороны короля Пруссии принуждать меня, его зятя и старого союзника идти на него войной? И все же это случится и даже раньше, чем можно подумать»[3]. Камнем преткновения Брай считал неуступчивость Пруссии в вопросе союзной экзекуции в Гольштейне, давая понять, что именно этот пункт был для Николая главным. Брай также упоминал о намерении послать в Берлин с последним предупреждением одного из высокопоставленных придворных чиновников (выбор был между шефом жандармов графом Орловым и генерал-адъютантом бароном В.К. Ливеном)[4].

Получение известий об Ольмюцком соглашении и о его ратификации в Берлине вызвало, по словам Брая, всеобщее облегчение[5], но донесения графа Мюнстера частично противоречили этому свидетельству. Мюнстер настаивал на том, что Николай предвзято и с огромным недоверием относился к прусскому королю и настолько не желал вступать с ним в корреспонденцию, что Мюнстеру даже пришлось взять на себя инициативу по составлению текста поздравительного письма от имени Николая (Münster, 1913: 173).

Фактор личного недоверия, на котором настаивал Мюнстер, однако, не был исчерпывающей причиной того, что позиция России не изменилась в одно мгновение. Сам Николай I объяснял это в письме наместнику Варшавы князю И.Ф. Паскевичу тем, что в отношении будущего еще остается много неопределенных моментов. Ему не внушали доверия ни предстоящая конференция германских министров в Дрездене, ни сохранявшая силу революционная риторика в прусском ландтаге[6].

Фигура И.Ф. Паскевича в этой ситуации имела особое значение. Именно через Варшаву шла основная доля дипломатических пакетов, а учитывая весьма доверительные отношения Паскевича и Николая I, часть информации, поступавшая от российских миссий, направлялась непосредственно фельдмаршалу и отправлялась в Петербург лишь после его ознакомления с документами и в случае необходимости составления им сопроводительных писем и комментариев[7]. Фигура Паскевича в контексте кризиса 1850 г. важна еще и потому, что именно ему было поручено организовать выдвижение к границе с Пруссией российских войск и (в случае войны) руководить этими войсками.

Осведомленность Паскевича о ходе дел в Германии и взглядах на них в России тем самым была одним из важнейших элементов компенсации долгих расстояний и отсутствия телеграфной связи. Уже 30 ноября он получил от Мейендорфа депеши об Ольмюце (либо их копии) и в тот же день отправил Николаю об этом письмо, которое Николай, правда, получил позже, чем сами депеши[8]. В своем письме Мейендорфу от 1 декабря он благодарил посланника за разрешение ознакомиться с депешами, прежде чем отправить их дальше в Петербург[9]. Тем самым Паскевичу как командующему войсками уже к 1 декабря была очевидна бессмысленность перехода границ после благоприятного поворота в австро-прусском конфликте. Учитывая, что Паскевич был одним из наиболее доверенных лиц Николая, это понимание могло обезопасить Пруссию от реальной угрозы вторжения. Таким образом, отсутствие в Петербурге сведений из Ольмюца уже с 1-го (а не с 4-го) декабря не могло породить тех разрушительных последствий, о которых подозревал Хоффман, поскольку Паскевич был вполне самостоятелен, чтобы не допустить военных инцидентов до понимания в Петербурге реальной обстановки.

Письмо Паскевича было получено Николаем не позднее 6 декабря, поскольку 7 декабря он отправил ответ, в котором приказал в связи с Ольмюцким соглашением начать перевод войск на мирное положение. Это письмо, вероятно, было получено в Варшаве 13 декабря.

Таким образом, уже к 4 декабря в Петербурге знали о соглашении в Ольмюце, 7 декабря пришла депеша посланника в Берлине А.Ф. Будберга, подтверждавшая ратификацию соглашения прусским королем[10], и в этот же день Николай отдал распоряжение Паскевичу отменить военные приготовления[11].

Тем более странным представлялось очевидцам событий, что даже после 7 декабря российским войскам не был дан приказ повернуть обратно. Мюнстер в своем письме от 8 декабря описывал угрозу войны с Пруссией как все еще актуальную, видя ее причину в ненависти Николая к Пруссии и в трудности его переубедить в этих мыслях.

Находившийся в Варшаве в эти дни британский консул генерал-майор Густав дю Плат 15 декабря (спустя целую неделю после того, как войска, казалось, должны были остановиться) докладывал премьер-министру лорду Пальмерстону, что вопреки ожиданиям после Ольмюца концентрация российских сил в Польше не только не уменьшилась, но и наоборот, нарастала с каждым днем (Schiemann, 1919: 413-414). В то же время, по свидетельствам дю Плата, «все офицеры высшего ранга, с которыми я имел возможность обсудить этот вопрос, полагают более вероятным, что текущие военные приготовления идут с целью помощи королю Пруссии в случае восстаний среди его подданных, а не намерения действовать против этой страны в поддержку претензий Австрии» (Schiemann, 1919: 415).

Причина этой аномалии, с одной стороны, может быть объяснена именно задержкой корреспонденции: в Петербурге не спешили, ожидали результатов обсуждения Ольмюцкого соглашения в прусском ландтаге (эта информация поступила как раз около 10 декабря) и первых подтверждений выполнения Берлином взятых на себя обязательств (примерно в те же дни). Однако в военно-дипломатических кругах в те дни возникали и иные версии причин, почему Николай не менял свой курс и не считал вопрос войны закрытым. Их можно выделить три.

Первую описывал Мейендорф в своей депеше от 4 декабря[12]. В ней он обращал внимание на опасения Австрии, что Пруссия лишь оттягивает время и все еще готовится к войне.

Вторая возможная причина заключалась в том, что из-за неустойчивости и внутренней оппозиции кабинету Мантейфеля в Пруссии существует потребность вмешательства России в случае, если в Пруссии начнется восстание или случатся внутренние беспорядки. Это мнение, распространенное среди генералитета в Варшаве, приводил дю Плат в письме от 15 декабря.

И наконец, еще одной причиной могло быть ожидание российским кабинетом, как поведет себя Пруссия в ходе урегулирования кризиса в Шлезвиг-Гольштейне, в котором она прежде проявляла лояльность к мятежным герцогствам и препятствовала проходу к ним войск Германского союза. Этот мотив был основным в депешах канцлера Нессельроде Мейендорфу от 11 декабря (Даценко, 2024: 195-196 ).

Не менее трудным обстоятельством было то, что все эти дни Пруссия почти не имела связи с Петербургом и не могла знать, какие из этих мотивов были реальными, а какие – гипотетическими. Полноценная официальная реакция Петербурга (примирительные и поздравительные письма Николая прусскому королю и австрийскому императору и соответствующие разъяснения канцлера Нессельроде посланникам в Берлине и в Вене) были отправлены лишь 11-12 декабря (получены в Берлине они были, соответственно, ориентировочно 18-19 декабря). Таким образом, между заключением соглашения и выяснением в Берлине намерений Николая и причин концентрации его армий прошло более трех недель реального времени.

В то же время есть свидетельства, что на тот момент в Пруссии движение российских войск на запад уже не воспринималось как реальная угроза. В депеше Т. фон Рохову от 9 декабря О. фон Мантейфель писал: «Королевский кабинет прекрасно осознает, что эти передвижения войск были вызваны обстановкой накануне совещания в Ольмюце и что в силу расстояний их пока не удается отозвать. Но нельзя сказать того же о плохо информированной и впечатлительной публике, которая, основываясь на запоздалых и нередко злонамеренно толкуемых сведениях, видит в передвижениях русских армий несомненные признаки враждебных планов против Пруссии и всей Германии»[13]. В связи с этим Мантейфель поручил Рохову просить императорский кабинет по возможности раньше сделать официальное сообщение об остановке армии[14].

Определенную ясность в этот вопрос внес Нессельроде в депеше Будбергу от 26 декабря. В ней, посвященной вопросу пребывания российской армии у прусской границы, он подтвердил получение уже упоминавшейся выше депеши Мантейфеля от 9 декабря и сообщил, что Николай остановил войска, как только узнал об Ольмюцком соглашении, а причиной продолжения военных приготовлений была необходимость оставить войска там, где они расположены, «чтобы иметь возможность при необходимости иметь реальный вес в балансе дел в Европе», что в принципе объединяет все вышеперечисленные версии. Это умонастроение царя подтверждается и его опасениями в исходе начавшейся в декабре конференции в Дрездене, которая в случае неудачи могла также привести к войне в Германии[15]. Смысл формулировки «реальный вес в балансе дел в Европе» становится более понятен при обращении к более раннему письму Нессельроде Будбергу от 20 декабря. В нем он, также комментируя просьбу Мантейфеля об отводе войск от западных границ, ссылается на незавершенность гольштейнского вопроса и выражает мнение, что «пока датский вопрос не разрешится, мне не кажется плохим, если мы еще немного останемся вооруженными на границе Пруссии»[16]. Нахождение русских армий на границе Пруссии тем самым было, по мысли Нессельроде, дополнительной гарантией того, что Берлин более не окажет поддержку восставшим герцогствам.

Таким образом, можно полагать, что реальная угроза вторжения российских армий в Пруссию была неактуальна уже с 4 декабря, и временной разрыв в 5 дней не был столь критичным для развития ситуации. Например, в гораздо более близком Дрездене реакция на соглашение в Ольмюце прозвучала лишь 3 декабря (Rumpler, 1972: 316). Дальнейшие военные приготовления России, несмотря на опасения британских и прусских военных атташе, не являлись следствием политики инерции или предрассудков Николая, вызванных его дезинформированностью, но были его намеренным шагом, чтобы обеспечить выполнение соглашения и не допустить новых революционных взрывов в Германии.

Фактор задержек в доставке депеш, отсутствия телеграфной связи и прочего, таким образом, компенсировался, прежде всего, личным авторитетом дипломатов (Будберг, Мейендорф) и высоким доверием Николая к людям, занимавшим ключевые посты в западных губерниях (Паскевич). Отсутствие телеграфа в этом плане не было ключевым фактором, но его необходимость в будущем была наглядно продемонстрирована кризисом 1850 года.