Философское и литературно-критическое наследие Аполлона Григорьева представляет собой уникальное, во многом парадоксальное явление в истории русской мысли XIX века. Воззрения мыслителя, его концепция «органической критики» с большим трудом поддаются реконструкции и обстоятельному теоретическому комментированию. Причиной тому является не столько фрагментарность или незавершенность его идей, сколько его принципиальный отказ от построения жестких умозрительных схем, что сам Григорьев порицал в своих оппонентах. Эта особенность его философской позиции напрямую связана с исключительным «речевым активизмом» Григорьева, его склонностью мыслить не в категориях застывшей системы, а в динамике живого, эмоционально насыщенного слова, которое само становится инструментом и формой познания. В этом контексте эпистолярное наследие критика, в частности, его переписка с Н.Н. Страховым, приобретает особую ценность. Письма, как жанр приватный и не скованный цензурными или редакционными рамками, становятся той лабораторией, где мировоззренческие установки Григорьева проявляются с максимальной непосредственностью. Именно поэтому мы предпринимаем попытку анализа двух, на первый взгляд, разнонаправленных явлений в письмах Григорьева к Страхову: осмысления новых немецких философских веяний и активного использования средств «низкого стиля». Наше исследование исходит из предположения, что именно в соединении этих элементов – в рецепции сложнейших философских концепций в горниле экспрессивной, порой сниженной, лексики – наиболее ярко раскрывается антисхематическая природа григорьевской мысли. Попытки «приручить» или «оживить» отвлеченные идеи германской философии через фамильярный, интимный язык письма предстают не просто стилистическим приемом, а фундаментальным методом мышления (Ольхов 2011: 58).

Исследование рецепции немецкой философии (в частности, Ф. Шеллинга и Г. Гегеля) в философских воззрениях Аполлона Григорьева важно для отечественной интеллектуальной истории, поскольку ряд идей Григорьева, основанных на этих учениях, оказали серьезное воздействие на развитие философской и литературной мысли России в XIX в.

Актуальность исследования связана и с тем, что контекст восприятия Григорьевым идей немецкой философии носил во многом специфический характер. В частности, уникальная система органической критики, предложенная им, во многом была противопоставлена магистральным на тот момент течениям критики эстетической и реалистической как «рассмотрение словесного художества единичных писателей в свете народных идеалов[1], как они сложились в зависимости от крови, рода, племени и от исторических обстоятельств» (Розанов, 1995: 601). Григорьев был глубочайшим образом убежден в правоте органической критики, писал об этом Н.Н. Страхову: «Что мы на время ненужные люди, это надобно переварить. То, чему мы служили, во что веруем, т. е. Дух, истина, прекрасное, стремление – поверь мне, неиссякаемо и еще не раз поднимется к небу, если не стройным целым Парфенона и не стрелами готических соборов – то чем-нибудь другим, равно прекрасным, равно свидетельствующим о борьбе и силе духа» (Григорьев, 1999: 232). Иными словами, речь идёт о речевом мышлении особенного служения и веры Григорьева, которая выходила за пределы реализма в мышлении в сторону целостной и конкретно-всеобщей философии истины. Как отмечал В.В. Розанов, «Григорьев может почитаться у нас единственным и первым критиком, стоявшим на почве более обширной, чем литературные партии и только свои личные вкусы» (Розанов, 1995: 601).

В то же самое время реальная критика, постулаты которой были разработаны Н.Г. Чернышевским и Н.А. Добролюбовым, была основана на идее, что литература не только может, но и должна преобразовывать мир, а значит, ее основная задача – остро реагировать на злободневные темы. Для Григорьева ориентация на принципы реальной критики представляется фатальной ошибкой, а самые эти принципы – примитивными и не имеющими достаточного обоснования. Так, в письме к Страхову от 17 сентября 1860 г. Григорьев поставил ряд риторических вопросов: «Что ты несешь о торжестве теорий "Современника"? В чем эти теории? Допрашивал ли ты себя хорошенько о концах концов этих теорий? Кажется, что нет …» (Григорьев, 1999: 231). Известно, что Григорьев считал всех западников, в том числе и редакцию «Современника», предателями, поскольку те провозглашали примат прогресса цивилизации над ценностями национальной культуры и отрицали, помимо прочего, влияние Пушкина и его наследия на развитие российского литературного процесса, с чем Григорьев в корне не был согласен. В статье 1861 г. «Западничество в русской литературе, причины происхождения его и силы» он подчеркивал: «Пушкин не западник, но и не славянофил, Пушкин – русский человек, каким сделало русского человека соприкосновение с сферами европейского развития…» (Григорьев, 1980: 203). В письме в июне того же 1861 г. Григорьев философствует: «Я дошел до глубокого презрения к литературе Прогресса. Да иначе и быть не могло. Искатель абсолютного, — я столь же мало понимаю рабство перед минутой, рабство демагогическое, как рабство перед деспотами. Лучше я буду киргизов обучать русской грамоте — чем обязательно писать в такой литературе, в которой нельзя подать смело руку хоть бы даже Аскоченскому в том, в чем он прав, и смело же спорить — хоть бы даже с Герценом, в чем он не прав» (Григорьев, 1999: 250). И далее: «...честному и уважающему свою мысль писателю нельзя обязательно литераторствовать. Негде!» (Григорьев, 1999: 251). Непримиримость к постулатам реальной критики оборачивалась для Григорьева немалыми трудностями профессиональной самореализации.

В свою очередь, эстетическая критика П.В. Анненкова, А.В. Дружинина и В.П. Боткина зиждилась исключительно на концепции «чистого искусства». Представители этого направления провозглашали самоценность художественного творчества и абсолютную независимость его от политической ситуации и общественных ожиданий, что в плане беспартийности встречало гораздо более благосклонные отклики Григорьева, но позицией абстрагирования от актуальных проблем народной жизни не соответствовало его представлениям о сущности критики. В частности, в уже упоминавшемся письме от 17 сентября 1860 г. Григорьев сообщал Страхову: «Статья же моя о Пушкине, <…> которой зрелостью и ясностью ужасно довольна редакция «Вестника» (и что всего важнее – сам я, что редко со мною бывает), пролежит еще, может быть, до января – и винить их не могу. У «Вестника» задачи политические главным образом, а не философские и не эстетические. Политическим их задачам смело может подать руку каждый честный гражданин, и посему я готов быть г....чистом “Вестника”. Пусть в отдаленнейших результатах, т.е. в вере в славянство, в народ и т.д., – я с ними и разойдусь, да покаместь-то они более других правы служением идее self-government, ненавистью к централизации, культом мира, свободы, законности» (Григорьев 1999: 232).

Что же касается концепции органической критики, разработанной А.А. Григорьевым, то она представляет собой, в сущности, философски сняв искусственные ограничения, попытку войти в некоторый общий живой онтологический горизонт обеих предыдущих разновидностей критик. Характерной чертой концепции Григорьева было признание фундаментального тождества жизни, искусства и художественной критики – вне зависимости от того, какими качествами наделена личность творца и его политическая платформа. Так, например, в письме от 18 июня 1861 г. он излагал следующие принципы своего поведения в профессии: «…1) я не могу и не хочу отречься от признания глубоким мышления Хомякова, Киреевского и о. Феодора. 2) что я не могу и не хочу отречься даже от права перед именем Погодина выставлять буквы: М.П., т.е. Михаил Петрович, — и от права говорить с уважением о трудах Шевырева, свободно говоря и о его недостатках и смешных сторонах. 3) что если б мне случилось в чем-либо признать историческую важность мысли Бурачка, я ее признаю» (Григорьев 1999: 251).

В отличие от ряда других выдающихся мыслителей своего времени, А.А. Григорьев ориентировался по большей части на воззрения Шеллинга, а не Гегеля: «Я верю с Шеллингом, что бессознательность придает произведениям творчества их неисследимую глубину. В душе художника истинного эта способность видеть орлиным оком общее в частном есть непременно синтетическая, хотя и требующая, конечно, поддержки, развития, воспитания. Тот, кто рожден с такого рода объективностью, есть уже художник истинный, поэт, творец» (Григорьев, 1980: 113).

Как уже многократно отмечалось в исследованиях, эволюция взглядов Григорьева шла сложным путём, под влиянием обширного круга чтения и дискуссий, в богатом интеллектуальном контексте, как об этом пишет Д.И. Чижевский: «... у поколения “сороковых годов” мы встречаем прежде всего интерес к целостной системе мыслей Шеллинга, к основным мыслям его мировоззрения, и прежде всего искание в философии Шеллинга определенного философского метода. Так интересовался Шеллингом Станкевич, так увлекался Шеллингом Катков и позже Аполлон Григорьев» (Чижевский, 2007: 66). При этом давало о себе знать влияние Гёте, Шиллера, которых А. Григорьев переводил, разумеется, Фридриха Шлегеля, основоположника близкой к Григорьеву и Страхову теории романтической иронии и др. Тем не менее, надо полагать, наиболее сильным было всё же влияние шеллингианства, самобытно переосмысленного (Журавлёва, 1980: 11).

Ф. Шеллинг утверждал, будто познание бытия возможно не только и не столько посредством философии и логики, но и посредством художественных образов и эстетической интуиции, при этом мышление и бытие абсолютно тождественны (Шеллинг 1966: 74). Согласно концепции Шеллинга, искусство выступает высшей формой познания и способом самосозерцания духа, где гений создает произведения таким же образом, как это делает природа. Искусство открывает философу в творчестве то бессознательное, что невозможно выразить иначе. Именно поэтому искусство, по Шеллингу, является высшей естественной структурой мира – тем типом познания, что носит первичный, в отличие от научного познания, характер (Шеллинг, 1966: 51-52; 162-163). Эта идея находит отражение в письме Григорьева к Страхову от 23 сентября 1861 г.: «Не говори мне, что я жду невозможного, такого, чего время не дает и не даст. Жизнь есть глубокая ирония во всем. Во времена торжеств рассудка она вдруг показывает оборотную сторону медали, посылает Кальостро и проч.; в век паровых машин – вертит столы и приподнимает завесу какого-то таинственного, иронического мира духов странных, причудливых, насмешливых, даже похабных…» (Григорьев 1999: 263).

В соответствии с духом своей эпохи Григорьев настаивает на том, чтобы мировоззренческие установки художника были сформулированы максимально отчетливо, причем краеугольным камнем должны были стать твердые нравственные идеалы, а не просто стройная система взглядов на жизнь. Как отмечал сам А.А. Григорьев, «ничто в такой степени не необходимо художнику, как миросозерцание. Талант находится в прямом отношении с жизнию, и большая или меньшая степень воспроизведения жизни есть вместе с тем и высшая или низшая степень правильного отношения к ее явлениям, то есть к действительности» (Журавлёва, 1980: 23). Через нравственную чуткость художник и органическая критика самым прямым образом соединяются с народной жизнью, поскольку «Каждое общество, каждый народ – подразумевается правильно и свободно развившиеся – носят в себе известные органические начала жизни, отражающиеся более или менее определенно и неуклонно во всех внешних явлениях их существования, – в нравах, обычаях, даже предрассудках, освященных веками» (Григорьев, 1986: 268).

Известно, что работы Григорьева во многом адогматичны: критик стремился к диалогу, зачастую даже с теми, кто был его оппонентом постоянно или же имел точку зрения, отличную от позиции Григорьева, в частности, в адресованном Н.Н. Страхову письме он весьма сочувственно высказывается о литераторах младшего поколения, сначала о беллетристе Всеволоде Крестовском: «Малому учиться надобно, а ужасное отсутствие средств к жизни сделало из него писателя. Он постоянно в ложном положении — мой бедный, добрый, но безосновный ребенок!..» (Григорьев, 1999: 233). И далее: «Скажи Случевскому, когда воротится, чтобы написал ко мне. Это изо всех молодых – единственная Личность, пусть немножко и холодная, пусть и страшно самолюбивая, но личность» (там же).

Такое совпадение настроения непосредственной умственной и эмоциональной отзывчивости в литературных работах и личных письмах подтверждает, что критерием григорьевского принципа «органичности» является мера жизненности явлений, того, насколько глубоко уходят они корнями в народную жизнь, в какой степени являются ее «веяниями» и «голосами» (Малецкая, 2007: 12). Именно поэтому для содержательной характеристики воззрений Григорьева необходимо изучать и его эпистолярные работы: как видим, переписка его с Н.Н. Страховым представляет собой не что иное, как творческую лабораторию, в которой апробировались основные идеи почвеннической критики.

Письма Григорьева Страхову 1860-1862 гг. показывают, что шеллингианство Григорьева было не архаичным пережитком, а сознательной, полемически заострённой философской доминантой, и Страхов в этом диалоге становится не пассивным адресатом, а собеседником, которому Григорьев находит возможным пояснять и защищать свои воззрения.

Важно уточнить, что в анализируемых письмах Григорьев ни разу не позиционирует себя как апологета Шеллинга и сознательного антигегельянца. Однако такая позиция прослеживается и в том, какие предметы он выбирает для обсуждения, и в том, какова философская снова его воззрений. В частности, Григорьеву чужды панлогизм, схематизм, неспособность объяснить индивидуальное. В то же время его привлекает учение об искусстве как о высшем синтезе сознательного и бессознательного: «В словах так называемого Писания есть, мой милый, действительно какая-то таинственная сила. Вдумывался ли ты серьезно в книгу Иова, в эти стоны, с глубоким сердцеведением вырванные из души человеческой? Там, между прочим, в этом апокалипсисе Божественной иронии, есть слова: “Страх, его же убояхся, найде на мя”, – страшный смысл которых рано или поздно откроется и тебе, искателю истины, как давно уже раскрылся он мне. Да! чего мы боимся – то именно к нам и приходит…» (Григорьев 1999: 250). Именно в этом, на наш взгляд, кроется причина того, что Григорьев в своих воззрениях проходит путь от шеллингианства к гегельянству и обратно: очевидно, что сформулированная им идея «исторического чувства» не может отрицать самого исторического воззрения вовсе, однако сам он воспринимает это как порождение гегельянства – сугубо теоретическое, избыточно прогрессивное и даже деспотическое. В то же время историческое чувство для Григорьева – не что иное, как естественный способ интуитивного постижения жизни, которое позволяет видеть каждое ее проявление как нечто самоценное, ведь сами история и культура, в особенности литература, – живые, органические явления (Ольхов, Мотовникова, 2015).

Итак, можно прийти к заключению, что характерное для критика обращение к идеям шеллингианской философии и одновременное использование экспрессивной, сниженной лексики является не просто стилистической особенностью, а ключевой характеристикой «метода». Вступая в полемику со сторонниками «реальной» и «эстетической» критики, А.А. Григорьев использует средства «низкого стиля» как инструмент для «оживления» собственных идей, составляющих основу органической критики. Его сознательная ориентация на философию Ф. Шеллинга, в противовес гегелевскому схематизму, находит практическое воплощение в языке писем, в которых абстрактные категории находят осмысление сквозь призму живой речи – эмоциональной и иногда экспансивной. Таким образом, эпистолярий Аполлона Григорьева представляется творческой лабораторией, в которой его органическое мышление, отвергающее умозрительные схемы, находит свое самобытное выражение в синтезе высокого философского содержания и интимно-личностной, экспрессивной формы.