Феномен русской революции не теряет своей актуальности по прошествии более чем ста лет после 1917 года и сегодня приобретает новые смыслы, объединяясь с проблемами легитимности, суверенности, медиа, а также фундаментальными проблемами насилия, террора, времени и многими другими. В статье предпринята попытка опереться на трактовку революции как события–разрыва (А. Бадью), в том числе и разрыва времени, отменяющего привычное его течение и создающего новый временной отсчет; соединив это понимание времени как конструкта с рефлексией апокалиптичности времени в восприятии русских мыслителей конца XIX – начала XX вв., прежде всего, Н.А. Бердяева, писавшего о двояком времени Апокалипсиса как о конце времени – вечности, а также как о «дурной бесконечности». Такой синтез дает возможность проследить изменение представлений о времени до 20-х годов XX века в движении к Апокалипсису и возвратному в контексте идей о «новом человеке». «Новый человек» из жертвующего собой революционера-террориста, принимающего идею конца времени, трансформируется в деятельного творца, в том числе творца времени в репрезентациях Д. Вертова, предстает объектом педагогического воздействия и актором проективного времени у А.В. Луначарского, а также продуктом машинного воздействия у А. Гастева, сближающего до предела объективное время и время индивидуальное, субъективное, скрывающее время-конструкт самого проекта «нового человека».
The phenomenon of the Russian Revolution has not lost its relevance after more than a hundred years since 1917. Today, it acquires new meanings, merging with problems of legitimacy, sovereignty, media, as well as the fundamental problems of violence, terror, time and many others. The article attempts to rely on A. Badiou's interpretation of revolution as a rupture event, including a rupture of time that abolishes the usual flow of time and creates a new timeline, connecting this understanding of time as a construct with the reflection of apocalyptic time in the perception of Russian thinkers of the late XIX – early XX centuries, first of all N.A. Berdyaev, who wrote about the double time of the apocalypse as the end of time – eternity, as well as about “bad infinity”. This connection makes it possible to trace the change in ideas about time to the 1920s in the movement from the Apocalypse and return back in the context of ideas about the “new man”. The “new man” is transformed from a self-sacrificing terrorist-revolutionary who accepts the idea of the end of time into an active creator, including the creator of time in the representations of D. Vertov, an object of pedagogical influence and an actor of projective time in A. V. Lunacharsky, and a product of machine influence in A. Gastev, who brings objective time and individual, subjective time together to the utmost, concealing time-construct of the “new man” project.