Концепция субъекта, пройдя через радикальные трансформации от античности к современности, остается одной из стержневых в философии. Трансформация философской мысли привела к переосмыслению самого статуса субъекта. Философская герменевтика XX века, во многом благодаря М. Хайдеггеру и Х.-Г. Гадамеру, характеризуется принципиально новым пониманием: субъект более не мыслится как независимый наблюдатель, но как исторически обусловленный участник традиции, чье понимание всегда предструктурировано языком, предрассудками и пред-пониманием, что делает процесс интерпретации диалогичным и незамкнутым. В классической парадигме субъект и объект противостояли друг другу как антагонисты. Философская герменевтика отвергает эту модель автономного, тождественного самому себе субъекта, возвращая ему жизненную конкретность. Вместо этого она предлагает понимание интерпретирующего сознания как укорененного в истории и культуре. Таким образом, если классический подход настаивает на нейтральности интерпретатора, стремящегося к объективному смыслу, то философская герменевтика акцентирует его неизбежную вовлеченность, историческую обусловленность и диалогическую природу, тем самым преодолевая иллюзию «чистого» субъекта познания. Классическое представление об автономном субъекте сменяется более сложным взглядом на интерпретирующее «Я». Это «Я» не статично, а пребывает в постоянном развитии, непрерывном диалоге с культурной традицией, текстами и другим «Я».

Философско-герменевтическая проблематика транслируется и на юридическую герменевтику, где субъект проходит аналогичные стадии изменения. Трансформацию субъекта юридической герменевтики иллюстрируют труды современных российских правоведов И.П. Малиновой (Малинова, 1995), А.И. Овчинникова (Овчинников, 2002), А.Е. Писаревского (Писаревский, 2004), А.В. Смирнова и А.Г. Манукяна (Смирнов, Манукян, 2008), Е.Н. Тонкова (Тонков, 2016) и др. Необходимо также отметить коллективный труд ученых-правоведов (Юридическая герменевтика…, 2016).

В свете антропологической традиции субъект наделяется более обширными и качественными характеристиками. Субъект юридической герменевтики с антропологической точки зрения – это не просто судья или юрист, а «человек интерпретирующий», погруженный в конкретную жизненную среду. Его процесс толкования права – это не механическая дедукция, а акт понимания, который всегда диалогичен. Он ведет диалог, во-первых, с нормативным текстом, который сам является продуктом иной культурной и исторической эпохи. Во-вторых, он ведет диалог с той культурной средой, в которой эта норма должна быть применена. И в-третьих, он не может избежать диалога с самим собой, со своими собственными смыслами и идентичностью. Право – это не просто система норм, а культурный феномен, форма социальной жизни. Оно воплощается в практиках, ритуалах, нарративах, символах и властных отношениях. Следовательно, и субъект юридической герменевтики с антропологической точки зрения перестает быть нейтральным и абстрактным.

Особое внимание хотелось бы уделить концептуализации субъекта в контексте русской антропологической традиции конца XIX – начала XX в., представляющей глубоко своеобразное явление, которое кардинально отличается от западноевропейской традиции, восходящей к Р. Декарту. Русская мысль отвергла чисто гносеологический (познающий) и рационалистический субъект, поставив на его место субъекта цельного, нравственного и ответственного. Главный вектор творчества русских мыслителей (от славянофилов до В.С. Соловьёва) был направлен против расчленения человека на разум, волю, чувства, что было характерно для западноевропейского рационализма. Русская философия настаивала на целостности субъекта. Для русской философии главный вопрос – не «Что я могу знать?» (как у Канта), а «Как мне жить?» и «В чем смысл жизни?», что говорит о нравственности и ответственности субъекта. Аналогично трансформируется и герменевтика, она в свете русской философско-антропологической мысли – не методология, а антропологическая практика, ориентированная на целостного, нравственного и укорененного в общности человека. Понимание – это не только работа интеллекта, но всего существа человека: его веры, любви, интуиции, эстетического чувства и нравственного опыта.

Касательно юридической герменевтики постановка проблемы субъекта традиционно ограничивается вопросом о его законных полномочиях и методах толкования. Русская философская антропология предлагает выйти за эти узкие рамки, обращаясь к экзистенциальным и этическим основаниям самого интерпретатора. Идеи Вл. Соловьёва и М.М. Бахтина позволяют построить многомерную модель субъекта, чья деятельность укоренена не в процедуре, а в нравственном законе, жизненной конкретике и диалоге с Другими.

Рассмотрим позицию русской антропологической мысли XIX века на примере концепции В.С. Соловьёва. Он не создал отдельной антропологии или теории субъекта, в центре его философии – проблема «сущего» или «абсолюта» (часто отождествляемого с Богом в философском, а не только догматическом смысле). Это сущее существует объективно, независимо от сознания человека, и является источником всего существующего. Его понимание человека (антропология) и субъекта права (юриспруденция) неразрывно связаны и вытекают из центральной идеи всей его философии – Всеединства и Богочеловечества. Для него основанием всякого человеческого действия, включая правотворчество и правоприменение, является нравственный закон. Этот закон не является внешним предписанием; он имманентен самой структуре человеческой личности, понимаемой как целостность разума, воли и чувства. Нравственность, по его мнению, заложена в человеческой природе изначально, так как: «Человек в своем разуме и совести как безусловная внутренняя форма для Добра как безусловного содержания» (Соловьев, 1990a: 49).

Соловьёв утверждал безусловную связь права и нравственности. Право есть «минимум нравственности», ее принудительно обеспечиваемый базис. Право есть исторически-подвижная реализация необходимого принудительного равновесия двух важнейших нравственных интересов – общего блага и личной свободы (Соловьёв, 1990a: 450, 453). Следовательно, субъект юридической герменевтики для Соловьёва – это не техник, применяющий норму, а носитель нравственного сознания, чья главная задача – обнаружить и реализовать в конкретном решении нравственную цель права, которая всегда направлена на утверждение добра и справедливости. По Соловьёву же, общие, сущностные «признаки добра, как такового: его чистота или самозаконность (автономия), поскольку оно ничем (внешним) не обусловлено; его полнота, или всеединство, поскольку оно все собою обусловливает, его сила или действенность, поскольку оно через все осуществляется» (Соловьёв, 1990a: 49). Нравственная задача права заключается в том, чтобы смирять злые наклонности людей, бороться с произволом и несправедливостью сильных мира сего, обеспечивать всеобщее равенство и свободу, обуздывать эгоизм конкретных лиц (Соловьёв, 1990b: 299).

Подход Вл. Соловьёва направлен против юридического позитивизма, где закон самодостаточен. Интерпретатор, лишенный нравственного ориентира и ответственности, по Соловьёву, рискует вынести формально правильное, но бесчеловечное решение. Нравственный закон выступает высшим герменевтическим критерием, позволяющим отличить правду от формальной правильности. При этом такой закон находится между идеальным добром и злой действительностью. Такая позиция характеризует субъект юридической герменевтики как лицо, обладающее или не обладающее нравственным ориентиром, при этом сам нравственный ориентир служит индикатором корректности его интерпретации, так как при отсутствии нравственности интерпретация, а следовательно, и последующее применение, будут отличаться «отсутствием доброты», которая в свою очередь является главным критерием самого наличия права.

Русская философская мысль первой трети XX века выработала уникальную модель герменевтического субъекта, преодолевающую крайности трансцендентального идеализма и психологизма. В синтезе диалогического принципа М.М. Бахтина, онтологии П.А. Флоренского и феноменологии понимания Г.Г. Шпета конституируется субъект как ответственный участник смыслопорождающего диалога, укорененный в языковой реальности. Данная модель предлагает альтернативу для современной теории юридического толкования, в которой задаются три фундаментальные координаты герменевтического субъекта – диалогичность, открытость, структурность.

М.М. Бахтин предлагает модель, которая синтезирует нравственный императив Соловьёва, но нравственность воплощается через призму диалогической ответственности: «Жизнь по своей природе диалогична. Жить – значит участвовать в диалоге: вопрошать, внимать, ответствовать, соглашаться и т. п. В этом диалоге человек участвует весь – всею жизнью: глазами, губами, руками, душой, всем телом, поступками. Он вкладывает всего себя в слово, и это слово входит в диалогическую ткань человеческой жизни, в мировой симпосиум» (Бахтин, 1979: 318). Бахтин утверждает, что единственной реальной средой существования человека является поступок – ответственный и уникальный акт в неповторимой ситуации (Бахтин, 1994: 20-21). Право – это тоже поступок. Следовательно, субъект юридической герменевтики – не беспристрастный наблюдатель, а ответственный участник события. Ни один юридический акт не совершается в вакууме. Интерпретатор постоянно находится в диалоге: с текстом закона, с культурной традицией, со сторонами конфликта, с обществом. Его решение – это ответ, данный в рамках диалога. Бахтинская ответственность – это экзистенциальная ответственность за свой ответ-поступок перед Другим. По М.М. Бахтину, поступок – это ответственный способ отношения к миру, раскрывающийся через действие в мысли, деле; это соотношение возможности и действительности, где возможность – то, что потенциально осуществимо, а действительность – это бытие, обнаруживаемое через ряд событий при помощи активного начала, поступка (Курносикова, 2006: 122). Это означает, что судья не может спрятаться за «букву закона»; он несёт личную ответственность за последствия своего толкования для конкретной жизни.

Если Михаил Бахтин задает горизонтальное измерение субъекта юридической герменевтики (диалог с Другим), то вертикальное измерение задается Павлом Флоренским в его символической герменевтике, где мир понимается как система символов, а каждое явление указывает на иную, высшую реальность. Понимание у него – расшифровка этих символических соответствий. Для юридического толкования этот подход предлагает выход за пределы «чистого» права: правовая норма понимается не только как инструкция, но и как символ правового порядка, указывающий на идею справедливости.

Философия имени в учении П.А. Флоренского основана на патристической идее: имя – энергия и сила сущности. В основу имени Флоренский закладывает мистическое «слово кудесника»: «…слово кудесника, – пишет он, – есть новое творение, мощное, дробящее скалы, вверзающее смоковницу в море и двигающее горою, низводящее луну на землю, останавливающее облака, меняющее все человеческие отношения, всё могущее. Слово кудесника – сильнее воды, тяжелее золота, выше горы, крепче металла и горючего камня алатыря» (Флоренский, 1909: 409). Поэтому такой высокой является ответственность конкретного создателя символов, ибо неправильные имена могут увести от реальности и заменить ее. «Право на символотворчество принадлежит лишь тому, кто трезвенной мыслью и жезлом железным пасет творимые образы на жизненных пажитях своего духа. Не виртуозность разработки, но аскетическое трезвение в самом буйстве творческих порывов есть признак истинного творчества» (Флоренский, 2013: 121). У Флоренского субъектом является причастник Логоса, чье понимание сопряжено с ответственностью. Толкование текста становится аналогом литургического действа, где слово претворяется в плоть смысла. В правовом контексте: юрист-толкователь призван быть не функцией, а «ипостасью» правового слова, через которую закон воплощается в конкретной исторической ситуации. Тем самым, именно ответственность субъекта становится точкой пресечения горизонтали Бахтина и вертикали Флоренского.

Интеграция идей В.С. Соловьёва, М.М. Бахтина М.М., П.А. Флоренского создает философско-антропологический фундамент для переосмысления субъекта юридической герменевтики. Субъект юридической герменевтики предстает как нравственно чуткая, воплощенная и диалогически ответственная личность, чья задача – не просто апплицировать норму, а совершить правовой и нравственный поступок, рождающий право, адекватное жизни и человеческому достоинству. Этот синтез представляет собой уникальный вклад русской антропологической традиции в юридическую герменевтику.

Когда судья или иной субъект интерпретирует понятие «справедливость» или «добро» в споре между представителями разных традиций, он выступает именно как такой человеческий осознающий субъект. Он не может просто механически применить закон, он должен понять, как это правовое понятие живет и наполняется смыслом в конкретной человеческой общности. Он должен герменевтически вжиться в жизненный мир другой культуры, чтобы его толкование не было насильственным и отчужденным. Следовательно, ключевая характеристика такого субъекта – рефлексивность. Субъект осознает свою собственную культурную и социальную предопределенность и то, как она влияет на его интерпретационные решения. Он признает, что право – это не замкнутая логическая система, а «поле смыслов», открытое для борьбы и диалога различных значений. В этом контексте фигура интерпретатора расширяется: им становится не только официальное лицо (судья, чиновник), но и обычные люди, сообщества, которые в своей повседневной практике «прочитывают», интерпретируют и применяют правовые предписания, часто наделяя их совершенно неожиданными смыслами, что и становится предметом изучения антропологии права.

Изучая концепт субъекта юридической герменевтики в свете антропологии, не стоит забывать, что субъектом юридических правоотношений выступают не только люди, а еще и иные образования, к примеру – организации. В классической юридической герменевтике (искусстве толкования правовых текстов) субъектом обычно выступает конкретный человек: судья, юрист, ученый. Его понимание обусловлено личным опытом, предрассудками, историческим сознанием. Когда же субъектом толкования становится организация, мы сталкиваемся с феноменом коллективного, институциализированного сознания, которое антропология позволяет рассмотреть как особую культурную систему. Антропология не рассматривает организацию просто как сумму индивидов. Это социальный организм со своей собственной «анатомией» и «физиологией». Так, например, Михаил Бахтин утверждал: «…акт должен обрести единый план, чтобы рефлектировать себя в обе стороны: в своем смысле и в своем бытии, обрести единство двусторонней ответственности: и за свое содержание (специальная ответственность), и за свое бытие (нравственная), причем специальная ответственность должна быть приобщенным моментом единой и единственной нравственной ответственности» (Бахтин, 1979: 22). Тем самым диалогичность и ответственность субъекта не исчезает ввиду его преобразования в организацию или иную форму коллектива, эти характеристики отражаются на группе, принимающей решение за такой субъект.  Организация не просто «размышляет» о праве, она создает особый социальный мир, в котором право обретает свое действующее значение через сложные процессы внутренней коммуникации, поддержания власти и воспроизводства собственной идентичности. Это дополняет юридическую герменевтику постановкой антропологического вопроса организации коллективной жизни.

Таким образом, исследуя проблему субъекта юридической герменевтики в антропологии, мы говорим о субъекте, который осуществляет толкование права как культурного текста. Этот субъект историчен, нравственен, культурно специфичен, вовлечен в диалог и властные отношения. Его задача состоит в том, чтобы выработать интерпретацию, которая будет аутентичной и легитимной в рамках конкретного человеческого контекста, признавая плюрализм смыслов и культурное многообразие правового бытия. Это переход от герменевтики как техники к герменевтике как философии понимания права в контексте человеческой жизни.