Известный ученый, философ, критик, писатель Н.Н. Страхов (1828–1896) был сторонником выверенных подходов и отработанной методологии в сфере естественных и гуманитарных наук. Для него критерием истины являлся продуманный синтез дедуктивных установок и апробированных на конкретном материале индуктивных методов. Так, в 1893 г. он писал: «Всякий успех в понимании научных методов есть драгоценное умственное приобретение, ибо подвигает нас в познании метода вообще, тех коренных приемов мысли, особую форму или частный вид которых составляет метод каждой частной науки» (Страхов, 1896: 130-131).

Эмпирический метод занимает важное место в научных трудах ученого, что связано с естественнонаучным образованием (как известно, в 1851 г. он окончил в Санкт-Петербурге физико-математическое отделение Главного педагогического института, а в 1857 г. защитил магистерскую диссертацию по зоологии «О костях запястья млекопитающих»)[1]. Конечно, естественнонаучное направление деятельности Страхова было связано, с одной стороны, с веяниями времени, с другой – с типом мышления самого ученого. Не случайно эмпирический метод оставался для него актуальным на протяжении почти трех с половиной десятилетий его деятельности, при всем разнообразии тем и направлений, которые он разрабатывал[2].

Е.Н. Мотовникова пишет, что «талант и любознательность, трудолюбие и опыт исследований в естественнонаучной и философской парадигмах позволили Н.Н. Страхову стать выдающимся методологом и философом науки, намного опередившем свое время» (Мотовникова, 2013: 125).

Оригинальность метода, разработанного Страховым, состояла в попытке преодолеть противоречие между рациональным и эмпирическим методами, которые он использовал для решения религиозно-философских задач. Так, в известном своем трактате «Мир как целое» Страхов писал: «Все значение моей книги состоит в том, что она идет против эмпиризма, пытается вносить мышление в приемы изучения природы. <…> я желаю стоять за одно в моей книге: за философский метод ставить и развивать понятия. В этом методе вся тайна умозрения. Чем кто способнее им владеет, тем больше он заслуживает имени человека философствующего. Чем точнее и правильнее этот метод прилагается, тем несомненнее озаряется всякий предмет исследования» (Страхов, 2007: 76). Сам Страхов отдавал себе отчет, что его религиозно-философский трактат написан на естественнонаучном материале таким образом, что «приемы метода здесь как бы скрыты под формами исследуемого предмета». Но для него «такое слияние предметов с методом» всегда представлялось «самым лучшим средством неотразимо убедить и себя и читателей» (Там же). Такой метод приводит, по мысли Страхова, к тому, что «исследование <…> может двигаться безгранично и во все стороны и в то же время будет постоянно иметь под собой твердую почву» (Там же). В.А. Фатеев пишет, что Страхов, «отдавая должное естественным наукам, <…> занимался не столько популяризацией все новых и новых открытий, сколько философским осмыслением возможностей познания и пределов эмпирической науки, а также борьбой против позитивистской подмены философии сциентизмом» (Фатеев, 2021: 97).

Проблема эта не была новой в истории философии. Первое систематическое свое обоснование эмпиризм получил в философских трудах английского мыслителя Фр. Бэкона в начале XVII в. Именно Бэкон разработал теорию научной индукции, которая предполагала определенные правила собирания, наблюдения и классификации явлений природы. Затем Дж. Локк предложил свою систематическую теорию эмпиризма. Он выступил против учения Р. Декарта и его последователей о «врожденных» идеях и истинах. В XIX в., в условиях бурного роста науки, теории эмпиризма развивали Дж.-Ст. Милль, Э. Мах и Р. Авенариус.

Развитие эмпиризма привело к отрицанию объективной ценности общего знания. В истории философии уже было доказано (в частности, в трудах Канта), что общее знание начинается с опыта, но формируется путем подчинения единичного наблюдения форме понятия и, соответственно, выходит за рамки опыта. В силу этого эмпиризм оказался в сложном отношении к рационализму. Как пишет С.Л. Франк, «Эмпиризм хочет понять истинное бытие только как совокупность единичных явлений и событий, протекающих во времени. Рационализм хочет мыслить бытие, как логическую систему идей, т. е. как вневременное бытие общих содержаний. В действительности, ни та, ни другая система не может охватить бытие в целом и быть осуществлена непротиворечиво, как универсальная система. <…> Абсолютное бытие не есть ни единичное, чисто иррациональное явление жизни, ни голая идея, а есть неразрывное единство жизни и идеи» (Франк, 1922: 43-44). Так и Страхов, как пишет Н.В. Снетова, был «не согласен с бытовавшей в эпистемологии точкой зрения, что эмпиризм и рационализм – это два метода, взаимно исключающие друг друга. В своей философии науки методолог стремился обосновать единство этих методов, в частности, применяя метод доказательства “от противного”» (Снетова, 2010: 136).

Страхов в разработке своего метода использовал диалектику противоречия между рационализмом и эмпиризмом. В апреле 1893 г. он писал Н.Я. Гроту: «Я гегельянец, и чем дольше живу, тем тверже держусь диалектического метода: между тем никто его себе не усвоил, и потому не понимает, чего я хочу и на чем стою. Все становятся куда попало, на точки очень частные и очень низменные, – мне это и скучно и трудно, когда приходится меняться мыслями. Вы, например, объявили меня картезианцем. Почему же? Ведь я исповедую, что всякая философия есть степень или момент в той, которой я держусь. Декарт больше кого бы то ни было подходит под это понятие, только для того и стоит его изучать. <…> Истину нашел уже Платон: она состоит в том, что есть Бог и что высшее действие нашей мысли – подниматься к Богу» (Грот, 2021: 144-145). Далее Грот объясняет феномен гегельянства Страхова: «Нельзя никак назвать его приверженцем философской системы Гегеля в ее целом. Он сам допускает “несовершенство” этой системы, “ошибочность” некоторых ее положений. Но он считает “безукоризненной” ее форму, “устойчивым” ее дух, “неопровержимым” ее диалектический метод, “неприкосновенною” ее сущность. А сущность ее, по Страхову, в том, что “она дает ключ к пониманию всех других систем, совмещает их в себе, что к ней с равным правом можно применить всевозможные названия: она и эмпиризм, и скептицизм, и абсолютный идеализм, а главное – истинный рационализм”» (Грот, 2021: 145).

К трудам, в которых Страхов предлагает свою разработку философского метода, можно отнести такие его монографии, как «О методе естественных наук и значении их в общем образовании» (СПб., 1865); «Мир как целое. Черты из науки о природе» (СПб., 1872), «Об основных понятиях психологии и физиологии» (СПб., 1886); статьи о Бэконе Веруламском и Клоде Бернаре («Отечественные записки», 1866-1867 гг.), статьи об английской психологии и Дарвине («Отечественные записки», 1869, «Заря», 1870). Значимы оказались и его переводы сочинений Куно Фишера, А. Брема, К. Бернара, И. Тэна, Ф.А. Ланге. И в этих трудах «приемы метода» у него остаются как бы скрытыми «под формами исследуемого предмета», но именно использование в диалектическом взаимодействии приемов рационалистического анализа эмпирического материала остается тем внутренним двигателем, который позволяет подчинить сферу естественнонаучных наблюдений религиозно-философским задачам мысленного восхождения к Богу.

В рамках данного исследования хотелось бы остановиться на осмыслении Страховым проблем эмпирического метода в науке в ряде его сочинений об Ипполите Тэне.

Ипполит-Адольф Тэн (1828–1893) – французский философ, историк, критик, один из основоположников и крупнейших теоретиков культурно-исторической школы. Как пишет П.Р. Заборов, «Тэн оставил после себя обширное творческое наследие: его перу принадлежит более двух десятков книг и трехсот статей. Сочинения его многократно переиздавались и переводились на иностранные языки, способствуя всевозможным исканиям и открытиям в различных сферах научной и художественной жизни Франции, Англии, Германии, Италии, Испании и т. д. В России Тэн получил известность на рубеже 1850-1860-х гг., и затем в течение полувека имя его не сходило со страниц русской печати» (Заборов, 1982: 227).

Первая публикация перевода сочинения Тэна в России была осуществлена Страховым. В 1861 г. Страхов опубликовал в журнале «Время» братьев Достоевских перевод статьи Тэна под заглавием «Современная английская философия. Джон Стюарт Миль и его система логики». Страхов усматривал достоинство этой «прекрасной статьи» «в изложении содержания системы логики Миля, изложении, отличающемся обыкновенным мастерством французов». Затем «Время» еще дважды обращалось к публикации трудов Тэна. Так, были опубликованы две статьи под общим названием «Литература и нравы Англии в XVIII столетии» (1862, т. VII, февраль). А затем перевод двух последних глав книги Тэна «Французские философы XIX века», в которых содержалось развернутое обоснование его метода, предполагавшего строгий детерминизм в исследовании естественнонаучном и гуманитарном («Время», т. XI, июнь, с. 182-202, переводчик В.Л. Фукс)[3].

В 1871 г. Страхов написал критическую заметку на перевод «Истории английской литературы» И. Тэна А. Рябининым и М. Головиным. В дальнейшем он перевел также главный философский труд Тэна «Об уме и познании» (“De l’Intelligence”, 1870). Перевод в двух томах был издан в 1872 г., а в 1894 г. переиздан в одной книге. Переводу предшествовало «Предисловие переводчика», имевшее подзаголовок «о чисто-эмпирическом методе». Остановимся более подробно на этом предисловии, так как оно имеет свое историческое значение. Надо сказать, что с начала 1860-х гг. вокруг имени и трудов Тэна в России развернулась довольно бурная полемика. Как пишет П.Р. Заборов, «усвоение творчества Тэна проходило у нас, как правило, в спорах и дискуссиях, подчас достигавших исключительной остроты. У Тэна было немало русских почитателей и приверженцев, но также и множество яростных врагов» (Заборов, 1982: 271). В частности, противники упрекали Тэна в отсутствии нравственного идеала, «сбивчивости» его философии, отсутствии глубоких идей, равнодушии, «полнейшем общественном индифферентизме», консерватизме (Заборов, 1982: 269). Позитивизм Тэна как подход и метод тоже вызывали критику. Очевидным образом, Страхов в своем предисловии ставил задачу защитить Тэна. И предметом его защиты в первую очередь стал метод, которому следовал в своих сочинениях французский философ.

Парадоксальность этого предисловия состоит в том, что о Тэне и его труде там практически не говорится. Тем не менее, оправдывая эмпирический метод, Страхов защищает Тэна. Он пишет: «Сочинение Тэна нам кажется особенно важным и полезным потому, что принадлежит к философскому направлению, которому нельзя не желать всяческого успеха, и которое еще мало у нас известно и оценено, несмотря на существование у нас некоторых переводов и даже самостоятельных попыток в духе этой школы. Школа эта есть английская психологическая школа, чистый эмпиризм в приложении к исследованию души» (Страхов, 1872: II).

Страхов обозначает проблему соотношения опыта и умозрения в процессе познания. Он вспоминает Бэкона Веруламского, потом переходит к Локку. Он рассматривает вопрос, возможен ли метод чистого эмпиризма в принципе? Так Локк «показал, что мы самих вещей не знаем, и что то, что мы называем вещами, состоит из наших ощущений. Если твердо держаться опыта, то нужно сказать, что он не дает нам ни познаний о внешнем мире, ни познаний о нашей душе. Внешний мир сам по себе нам не доступен; но он производит впечатления на наши внешние чувства, и мы знаем те ощущения, которые происходят от этих впечатлений. Точно так же внутренний мир, наша душа не доступна нам в своей сущности; но, посредством некоторого внутреннего чувства, которое Локк называет вниканием или рефлексиею, мы получаем ощущение процессов и явлений, совершающихся в нашей душе. <…> Таким образом изучение сущностей прекратилось; опыту подлежат только субъективные явления, не знание вещей, а знание наших внутренних состояний» (Страхов, 1872: VI). Страхов противопоставляет эмпиризм Локка как сенсуализму, так и материализму: «Материализм есть некоторое представление о сущности вещей, представление очень отчетливое и грубо-ясное. Между тем, Локк учил, что сущность вещей недоступна опыту; он превратил все наши познания в субъективные, в некоторые процессы, только возбуждаемые вещами, но для самих вещей посторонние. Идя по этому пути далее, не только нельзя было прийти к признанию вещества за корень и источник всех вещей, но можно было прямо наоборот дойти до совершенного отрицания возможности знать материальные вещи. Знать внешний мир невозможно, говорил Беркли; мы знаем только одно – наши идеи. Таков действительно вывод чистого опыта» (Страхов, 1872: VIII-IX).

Страхов пристально рассматривает вопрос о физиологических механизмах функционирования зрения и осязания. Чисто эмпирический метод приводит к выводу о предельной субъективности процесса познания: «Цвета и звуки, формы и размеры, пространство и время суть создание нашей души, а не что-либо объективное, не такие действительные качества и сущности, которые воспринимались бы нашею душою, как пустым вместилищем. Вот вывод чистого опыта» (Страхов, 1872: XVI). Не случайно Давид Юм «отверг реальность причинной связи явлений» (Страхов, 1872: XVII). И Страхов пишет, что «В настоящем смысле мы не знаем причины ни одного, ни самомалейшего явления, а знаем только, что это явление наступает, когда соединяются известные условия. <…> Условия ничуть не первее и не важнее того явления, которое при них возникает. Каждое явление, так сказать, само коренится в сущности вещей, и условия суть только обстоятельства, его вызывающие, а не производящие. <…> Сущности явлений опыт не берется узнать и не спрашивает о ней; поэтому можно сказать, что каждое явление для него одинаково существенно, что, не ища сущности нигде, он тем более не может видеть ее вне того явления, которое рассматривает; скорее же он готов искать сущность каждого явления в нем самом» (Страхов, 1872: XX-XXII).

Соответственно, книгу Тэна Страхов рассматривает, как «одно из самых явных свидетельств той силы, которую получил английский эмпиризм» (Страхов, 1872: XXIII). И эмпиризму он в своем предисловии воздает хвалу: «Сам по себе эмпиризм имеет бесценные качества. Именно – результаты его вполне достоверны, не подвержены никакому колебанию. Как бы ни были тесны пределы, внутри которых он имеет силу, для всякого ищущего истины приятно найти в нем некоторую точку опоры, запас сведений, совершенно очищенных от умозрения, и следовательно, не подверженных тем вопросам и сомнениям, которыми сопровождается умозрение. Чисто-эмпирические результаты, как мы заметили, не противоречат и не могут противоречить никакому умозрительному исследованию, если оно ведется с совершенною строгостью. Но они беспощадно разбивают всякое построение, как скоро оно основано на произволе и фантазии» (Страхов, 1872: XXV).

В 1860-е гг. Страхов был увлечен не только Тэном, но и эмпирическим методом. Вопрос о сущности вещей он вроде бы оставляет открытым. Но очевидным образом для него эмпирический метод (в частности, в разработке Локка) позволяет подойти к научному описанию «логоса» вещи, о котором писали в святоотеческих трудах[4]. Грот пишет о том, что Страхов ставил вопрос о том, «что же такое дух как реальность, как бытие в мире действительном, помимо идей о нем» (Грот, 2021: 149). В эмпирическом методе он скорей всего чувствовал потенциал решения этого вопроса в области современной ему философии.

Страхов вернулся к Тэну в 1890-х гг., когда, судя по всему, его восхищение и увлечение его работами уже прошли. В третьем томе «Борьбы с Западом в нашей литературе» (последнее прижизненное издание – СПб., 1896) помещены в пятом разделе «Заметки о Тэне (1893)»: I. «Науки и позитивизм»; II. «Философия Тэна»; III. «Эстетика и психология Тэна»; IV. «История вообще»; V. «История революции». В качестве «Прибавления» там же была опубликована уже упомянутая нами «Заметка о переводе одной из книг Тэна (1871)». Возвращение к Тэну Страхова было связано со смертью французского философа: он умер 5 марта 1893 г. И это событие вызвало волну публикаций о нем в России.

Заметки Страхова помечены 16 марта 1893 г. Теперь Страхов критически оценивает Тэна и как писателя, и как философа, и как историка: «<…> успех Тэна был <…> несколько выше его достоинств и зависел от того, что это был догматик, излагавший свои мысли твердо, систематически и ясно до прозрачности» (Страхов, 1896: 123). В «Заметках» Страхов определяет Тэна как позитивиста и видит противоречие между его «узкими формулами» и талантом писателя: «Тэн был человек огромных умственных сил, с чрезвычайным трудолюбием и ученостью и, вместе с тем, с большим даром слова, с остроумием, наблюдательностью и художественным вкусом. Понятно, что все это богатство не укладывалось в узкие рамки его философских построений и било через край, – что и дает едва ли не главную привлекательность его сочинениям. Можно сказать, действительно, что его философия иногда больше вредила его писаниям, чем приносила им пользу» (Страхов, 1896: 125). Заслугой Тэна Страхов на этом этапе считает его выход за пределы чисто эмпирического метода. Он вспоминает здесь в качестве примера статью Тэна о Милле, с которой (благодаря Страхову) началась история переводов работ Тэна в России. И в данном случае проясняет свою симпатию к этой работе Тэна: «<…> мир приводится у Тэна к некоторому единству, и признана возможность познавать его существенные элементы, – чего никак не могли допустить Конт и Милль» (Страхов, 1896: 131). В целом же Страхов оценивает философию Тэна как не имеющую «ни совершенной строгости, ни какой-нибудь полноты» (Страхов, 1896: 134). «Очевидная цель Тэна состояла в том, чтобы соединить все это с германскою метафизикою, сочетать Конта с Гегелем. Но для такого дела нужно философское обсуждение и обоснование, которого у Тэна существуют лишь небольшие зачатки» (Страхов, 1896: 136).

Критически оценивает Страхов и книгу Тэна «Первоначала современной Франции», его не устраивают и сам подход философа-историка, и выводы, к которым он приходит. Так, Страхов заключает, «что в душе человека и в истории действуют некоторые высшие силы, которых не знает или не умеет ввести в свой расчет Тэн. Разумеется, весь смысл истории изменяется для того, кто будет сознательно следить в ней за проявлением и развитием этих сил» (Страхов, 1896: 146). Отдельно останавливается Страхов на труде Тэна, посвященном Французской революции[5] (этот труд вызвал весьма неоднозначные отклики во Франции и в России). Тэн, по замечанию Страхова, «выступил самым жестоким противником революции. <…> Он приложил к истории свой анализ, свою эмпирическую психологию, и эта история оказалась картиною ужасающих безумий и злодейств. Главное внимание он обратил <…> на внутреннее состояние Франции и на свойства действующих лиц. <…> И в первый раз открылось нам вполне зрелище тех неслыханных бедствий, безумий и злодеяний, которые перенесла Франция во время революции» (Страхов, 1896:149). Но при этом Тэн, по наблюдению Страхова, не смог описать позитивной стороны революционных событий, он не исследует развития и действия положительных идей власти, государства, преданности отечеству. Такая оценка исторического труда Тэна была у Страхова связана не только с его консервативными воззрениями на власть и государство, но и с проблемой времени, которой он также занимался[6]. А проблема времени не разрешима средствами эмпирического метода. Тем не менее, Страхов завершает свои заметки позитивной оценкой деятельности и трудов Тэна.

В рамках данной статьи мы обратились к проблеме разработанного Страховым метода познания. Мы обозначили в рамках метода философа сложное диалектическое взаимодействие рационального и эмпирического путей познания, которое было подчинено собственно религиозно-философским задачам осмысления мира как иерархически устроенного целого. Грот по этому поводу писал: «Н.Н. Страхов имел вполне законное право пытаться совместить в своем миросозерцании прирожденный и свойственный его уму светлый рационализм с естественною для каждого не только серьезно мыслящего, но и глубоко чувствующего человека верою в непостижимость коренной основы жизни – философскую трезвость и диалектический метод мышления с искреннею, но своеобразною религиозностью» (Грот, 2021: 153). Эмпирический метод в сочинениях Страхова играет важную роль. Понятно, что философу был чужд эмпиризм в узком смысле этого слова. Тем не менее, для него принципиальным моментом в оценке истины являлся конкретный опыт познания явлений этого мира, в самом строе которого он находил свидетельства участия высших сил. Работы Страхова о Тэне, рассмотренные нами выше, наглядно показывают и религиозно-философское переосмысление эмпирических приемов наблюдения, и эволюцию отношения Страхова к эмпирическому методу. Разработка Страховым оригинального метода дала плоды в истории русской философии. Его попытка преодолеть противоречие между рационализмом и эмпиризмом (особенно показателен в этом смысле трактат Страхова «Мир как целое») дала толчок развитию философии всеединства, в частности, в трудах С.Л. Франка.