Введение

Диалектический материализм и материалистическая диалектика – это две разные традиции, и это различение принципиально для понимания задачи настоящей статьи. Диамат представляет собой «сплошной», или «пленистический» материализм: материя полагается как позитивная субстанция с исчерпывающими атрибутами; противоречие всегда уже движется к снятию в поступательном развитии (отсюда возможные обвинения в телеологизме, следующем из «гарантированности» прогресса); пустота здесь исключается. Западный марксизм использует термин «материалистическая диалектика» по множеству причин: дистанцирование от «советской ортодоксии» и возврат к Марксу, отказ от онтологизации категорий и натурфилософии и т. д. Но значимым для нас является именно допущение материалистической диалектикой произвольных разрывов, выраженное в алеаторном материализме позднего Альтюссера, пустоте в топологической философии Лакана, переходящей в попытки Жижека переосмыслить понимание материи в связи с квантовой физикой (Žižek, 2012), математической онтологии Бадью и т. п. Если синтез этих традиций возможен, то от нас требуется понять, какие теоретические задачи решает каждая из них, и где именно они сходятся. Как мы полагаем, такую задачу представляет собой объяснение появления нового, разрешение парадокса развития. Статья стремится дать онтологическое обоснование тому, что структурная пустота имманентна материи, и ее включение в систему категорий способно раскрыть механизм развития через сингулярные актуализации – событийно.

Основная часть

В своей книге В.В. Орлов формулирует парадокс развития. «В самой мысли о возникновении высшего из низшего заключен парадокс, который обходится в упрощенных изложениях диалектики. Констатируя феномен развития (который с полной определенностью фиксируется уже последовательностью основных объектов науки – физического, химического, биологического и социального), мы должны признать, что высшее содержит в себе некоторое новое содержание, некоторое приращение сложности, отсутствующее в низшем. Без признания этого содержания идея развития теряет всякий смысл. Но в то же время, допуская именно развитие высшего из низшего, мы должны заключить, что добавочная сложность не могла появиться откуда-либо, кроме как из низшего. Однако в низшем этого содержания не может быть, ибо иначе не было бы самого факта развития. И т. д. Коренная проблема развития заключается в том, откуда берется новое содержание, которого не было в низшей ступени развития?» (Орлов, 1974: 101). Отвергая объективно-идеалистическое решение – возникновение конкретного из абстрактного, единичного – из бытия вообще, он настаивает, что феномен развития дан как «возникновение одного конечного, определенного из другого конечного и определенного» (Орлов, 1974: 112). Теоретическое снятие парадокса по Орлову предполагает рассмотрение развития как всеобщего, изначального и невыводимого атрибута материи как таковой: «материя не есть нечто законченное и застывшее, а находится в непрерывном становлении. Обладая общей определенностью и постоянством своих всеобщих свойств, материя в пределах этой общей определенности и свойств находится в вечном процессе развития, роста богатства содержания. В этом смысле материя есть единство определенности и изменчивости, бытия и включенного в него небытия, законченности и становления» (Там же). Несмотря на то, что решение многое проясняет относительно имманентной процессуальной сущности материи, формулируя движущий принцип, согласно которому ее наблюдаемые формы «a, b, c» различаются, и «a» переходит в «b», нам представляется, что оно упускает из виду собственно механизм различения и перехода. Так, утверждающий, будто живой природе свойственно изменяться и в ней происходит видообразование, будет прав, но это окажется лишь половиной дела – останутся не проясненными эволюционная направленность, отбор, наследственность и т. д.

Мы приходим к выводу, что если реальная материя, представленная как конечное сущее, абсолютна в своем различии (которое оказывается самим собой – различием, в отношении себя, без отношения к чему либо еще, даже к бытию (Платон, 2017: 239)), то этот Абсолют оказывается хрупким (Сюткин, 2025) – в отличие от гегелевского, его содержание не дано в завершенном виде, но актуализируется в завершении и заполнении раскола, противоречия между бытием различия и небытием, реализованными формами и их структурными возможностями, большая часть которых осталась нереализованными (Орлов, 1974: 238-239). Если бы различие только оставалось собой, но не было бы как нечто иное, то не было бы и моментов возникновения и уничтожения, образующих становление – многообразие конкретного материального мира. Тогда абсолютной оказывается и нереализованность, небытие, не принадлежащее и не включенное в бытие (иначе могла бы быть материя, лишившаяся развития как своего атрибута). Реализация возможности – такое изменение, которое не предполагалось уже реализованной формой движения, проявление которого определялось существующей необходимостью, но как таковое оно оказывается изменением случайным, сингулярным, отделяющим множество до от другого множества после, или ничем иным, как событием.

Исследование вынуждает нас обратиться к истокам материалистической онтологии – к античному атомизму, в котором уже в зародыше содержится интуиция, принципиально важная для нашего аргумента. Показательно, что именно здесь, в самом начале материалистической традиции, проблема возникновения нового оказывается вписана в ткань языка. Отделение от «μηδέν» или «ουδέν» отрицательной частицы образует у Демокрита термин «δέν», которым он характеризует атомы. По Плутарху: «μὴ μᾶλλον τό «δέν» ἢ τό «μηδέν» εἶναι» (нечто («ичто») существует не более, чем «ничто»). В древнегреческом «δέν», в отличие от русского «-что» без «ни-», не может рассматриваться как обозначение некой вещи, «чтойности», противопоставленной ничто, это просто ничто, лишенное своего отрицания – меньше, чем ничто, но более бытия («ἕν»); не одно, но и не вполне иное – расщепление слова для избегания обращения к бытию как единому и зависимости от него. Похоже, игры с языком и философская ирония появились задолго до так называемого постмодернизма, материализм начинается как нарушение языковой нормы, признание того, что выходит за пределы тождества логоса и бытия. «Δέν – чистое означающее, полученное неправильным разбиением (проявление неделимости?) μηδέν или ούδέν, неправильным потому, что обычно подразумеваемая этимология (μηδ’ ἔν или ούδ’ ἔν, “ни одно”) предполагает разбиение по ἔν, “одно”» (Кассен, 2015: 136). Чистое означающее «δέν» получает самостоятельность относительно бытия, поскольку не является более отрицанием чего-то иного, но скорее – неразличенностью бытия и иного, чем-то третьим. «Неиным», чем захватывающим отрицание и утверждение вместе, утверждающим нечто, отрицая его. «Атом появляется вместе с пустотой и, можно сказать, за счет различающей его пустоты. Негативность пустоты задает саму возможность атома. Или, в деконструктивном прочтении: расщепление – различание [différance] атома и пустоты» (Долар, 2018: 12).

Δέν как траектория актуализации абсолютной плотности и пустоты, самостоятельное бытие которых нельзя мыслить, становится движением атомов по траектории, производящим тело – следом, стирающим себя в произведенном. Если причиной мы называем то, чему наша априорная функция понимания приписывает изменение в органах чувств – некий объект или вещь саму по себе, предшествующую во времени этому изменению как следствию, – то «ничто» не есть бытие некой вещи; оно вне времени, существующего в порожденных им отношениях. Это то, как мы называем изменение чувственности, которому понимание не может сопоставить в качестве необходимого бытие некоего объекта, а именно – не-причина, случайность или отклонение.

«Собственным весом тела изначальные в некое время

В месте неведомом нам начинают слегка отклоняться,

Так что едва и назвать отклонением это возможно.

Если ж, как капли дождя, они вниз продолжали бы падать,

Не отклоняясь ничуть на пути в пустоте необъятной,

То никаких бы ни встреч, ни толчков у начал не рождалось,

И ничего никогда породить не могла бы природа» (Лукреций, 1984: 65). – В этом широко известном среди мыслителей материалистического направления отрывке Лукреций описывает клинамен, самопроизвольное отклонение атомов, введенное Эпикуром. Клинамен связывался им со свободной волей и движениями иными, «разрушающими рока законы» (Лукреций, 1984: 66). В онтологии атомизма отклонение оказывается обосновано не больше, чем безосновность. Случай не снимает тем не менее предпосылок клинамена, поскольку не будь инобытия атома-точки – траектории прямой линии, причинности, отклонение не было бы возможным как бытие-для-себя, отдельность, исключенная из времени и пространства (Маркс, 1956: 174). Случайность одновременна себе самой, она не определена тем, что было до нее, она происходит без различия к потоку времени; ее появление ничем не обосновано, кроме недостаточности самого бытия, которое, таким образом, не единое, но дающее место прибавлению. Здесь можно установить связь между докторской диссертацией Маркса, посвященной различию между системами Демокрита и Эпикура, и его концепцией прибавочной стоимости: производственный цикл перестает быть сводим к обороту необходимых средств; равные стоимости в целом обмениваются на равные стоимости, но в этой системе появляется излишек, прерывающий ее цикличность, разрывающий сам смысл процесса, который теперь не свести к простому воспроизводству и отрывающий результат от процесса. Произошедшее отклонение вызывает вопрос – откуда оно появилось и что с этим прибавлением делать, для чего использовать? Рабочая сила была потреблена, но уже не для необходимости процесса воспроизводства, а для самого возрастающего в-себе-вычитания как утверждения того, что цикл был «не всем». Происходит отклоняющееся падение производства как целого процесса в дифференцирующиеся и частичные формы. Клинамен вводит минимальную апериодичность в саму структуру природы. Мир перестает быть системой, полностью описываемой повторением одной и той же схемы движения; в его основании возникает элемент нерегулярности, определяемой по отношению к повторению, благодаря которому возможны сложные формы организации.

Можно подумать, что только в естествознании двадцатого столетия случился поворот к индетерминизму, связанный с включением неопределенности в процессы, описываемые квантовой механикой. Но на деле даже классические законы движения Ньютона, которые обычно связывают с апофеозом детерминированного описания мира в механицизме, допускают беспричинные события. В частности, мысленный эксперимент «купол Нортона» предлагает модель точечной частицы (упрощая представим ее как шар), помещенной на вершину радиально симметричного купола. Пока шар неопределенно долго находится на вершине в точке неустойчивого равновесия, на него не действует никакая сила, смещающая его в одну из сторон, чтобы сила начала действовать, он в какой-то момент «вдруг» должен начать соскальзывать в одном из направлений. Как можно догадаться, существует бесконечно много решений и углов, под которыми он может скатиться вниз, как и бесконечно много вариантов траектории, по которой его можно закатить на вершину, невозможно предсказать какая траектория предшествовала ситуации. Не существует первого момента, в который шар нарушает равновесие и начинает движение, и нет никакой причины, вызывающей это движение, действие которой мы могли бы обнаружить в этом моменте. Этот контринтуитивный ответ не может быть отвергнут, поскольку не нарушает законов движения Ньютона. Получается, причинность в научных теориях, которые описывали материальный мир, с самого начала скорее подразумевалась здравым смыслом их интерпретаторов, чем следовала из их аксиоматики. Это «вдруг» за пределами пространства-времени может быть объяснено как становление самого пространства-времени, имеющего апериодическую структуру, его измерение – не целое число, как одноразмерная линия, или двуразмерная плоскость, но обозначаемая дробным числом фрактальная размерность, образующая лакуны и места наложения разных противоречивых определенностей.

В любой системе, претендующей на бесшовное описание природных и социальных индивидов как машин, присутствуют точки (обычно сводимые к минимуму) в которых укрыто не учтенное – криволинейность, отклоняющаяся на бесконечно малую величину от проведенной касательной, мгновенность, сжимаемую сокращающимися, но счетными интервалами. Эта непоследовательность рассуждения, прыжок мысли для преодоления пропасти, которую она не способна перейти, подверглась критике со стороны Дж. Беркли, обратившего внимание, что в исчислении бесконечно малых Ньютона-Лейбница используются «хитрости» и «уловки», ведь «ни одна геометрическая величина не может быть никакими делениями или делениями делений совершенно исчерпана или сведена к нулю» (Беркли, 1978: 409). В доказательстве присутствует противоречие: одновременно считается доказанным, что «нет никакого приращения» и бесконечно малыми величинами можно пренебречь, но «сохраняется величина, которую вообще нельзя было получить, если бы не предположили наличие приращения» (Беркли, 1978: 418),

Таким образом, «исчезающе малое» не устраняется из описания природы, но обнаруживает себя как его неустранимое условие: математика фиксирует разрыв там, где здравый смысл постулирует непрерывность. Этот разрыв – не артефакт несовершенного аппарата, но след структурной нехватки самого бытия. Событие получает отсюда свое онтологическое обоснование: оно есть не нарушение природного порядка, но выражение того, что порядок никогда не был полным. Перейдем теперь к вопросу о том, как эта структурная неполнота проявляется в конкретных формах природного морфогенеза.

Событие, предельно конкретное и случайное, даже выраженное в решении субъекта, на деле не более произвольно, чем носящие статистический характер законы физики и химии; единичное событие выступает в то же время и выражением абсолютного содержания материи, ее всеобщего необходимого свойства. В процессе развития происходит накопление определенных необходимостью количественных изменений, но в точке события происходит скачкообразный переход к новой форме движения, имеющей собственные законы; не появление чего угодно из ничего, но реализация небытия, уже включенного в бытие, формально определенного его расколом. Разбитое (fractus), не-целое, может быть достроено до целого либо частью иного, которого не существует до бытия, как самого этого процесса восполнения (если мы не примыслим некоторую идеальную сущность), либо само-повторением, но повторение того, что уже содержит разрыв формы, приводит к бесконечному воспроизведению разрыва, что и наблюдается в природном морфогенезе (система кровообращения, популяционная динамика, деревья, кристаллизация и другие многочисленные примеры). Поскольку мы называем такое повторение возрастанием, или даже развитием, в ходе которого появляется новое – материя, приобретающая новые формы и иной порядок движения-трансляции – морфогенез должен носить апериодический характер.

Обратимся к диалогу «Тимей»: в нем Платон сопоставил каждому из правильных многогранников (так называемых платоновых тел) определенную стихию, но из них остался один – додекаэдр, который «...бог определил для вселенной и прибегнул к нему в качестве образца» (Платон, 1994: 459). Что интересно, особенностью додекаэдра является то, что ни его фигурой, ни стороной нельзя замостить пространство без пустот. Если элементарные тела должны составлять весь континуум, то они должны представлять собой либо куб, либо пирамиду (Платон, 1994: 460), форма одного элемента должна определять положение и форму всех последующих, как когда мы складываем коробки в ящик. Если же мы попытаемся провернуть то же самое с додекаэдром, то у такой мозаики не окажется трансляционной симметрии. То есть, некоторое время мы можем просто ставить одну грань к другой, в предопределенном порядке комбинирования, но периодически будет с необходимостью возникать момент, ситуация, когда приходится решить, как продолжить процесс, куда ставить следующий элемент, который определит новый порядок трансляции.

В правильном пятиугольнике, как известно, диагональ и сторона образуют золотое отношение, иррациональную величину. Когда додекаэдр разворачивают в плоскость, каждое линейное пересечение границы раскладки поворачивает путь на 36° – одну десятую полного оборота, потому что пятиугольник имеет ось симметрии пятого порядка. Через десять таких поворотов раскладка возвращается к исходной ориентации, но уже сдвинутой, а не совпавшей с собой. Поэтому есть бесконечно много замкнутых геодезических, возвращающихся в исходную вершину додекаэдра (Athreya, Aulicino, 2019). Именно это и делает его поверхность аналогом тора с иррациональным наклоном: возврат в исходную точку невозможен в силу алгебраического свойства числа, задающего угол наклона, позволяя вместить в замкнутое, конечное двумерное пространство, бесконечную линию. Это могло бы остаться всего лишь интересным фактом из истории философии, если бы в природном морфогенезе твердая апериодическая структура не лежала в основе ДНК и белков, как это предсказал Эрвин Шрёдингер (Шредингер, 2002: 66-71).

Конкретно-научным подтверждением наших спекулятивных выводов могут послужить недавние работы в теоретической физике (Boyle and Mygdalas, 2026). Представления Эйнштейна о континуальном пространстве-времени из бесконечного числа точек не получалось совместить с квантовыми теориями: если пространство-время дискретно, состоит из конечного числа элементов, «атомов», то такая структура должна задавать привилегированные направления, как кристаллическая решетка задает оси симметрии. Но ОТО требует равноправия всех направлений и систем отсчета. Также, движение в такой структуре должно соответствовать линиям упорядоченности решетки, но таковые (в соответствии с ОТО) были бы нарушены искривлением пространства относительно движущегося объекта. Именно это и делает дискретные подходы к квантовой гравитации проблематичными. Исследование Spacetime Quasicrystals, на которое мы ссылаемся, распространило идею изучавшихся в 1970-х годах Р. Пенроузом апериодических мозаик (Penrose, 1974) и мозаик Амманна – Бинкера на геометрию пространства-времени. В частности, показано, что пространство-время Минковского может допускать структуры, обладающие свойствами квазикристалла. Иррациональность наклона «физического» подпространства по отношению к лоренцевой решетке (оно не должно проходить ни через одну точку решетки, кроме начала координат) – сообщает проекции ее апериодический характер. Группа симметрии квазикристалла бесконечна – не задает привилегированных направлений в том смысле, в котором это делает решетка. Л. Бойль и С. Мигдалас прямо упоминают это как мотивацию. «Окно» проекции здесь выполняет онтологически значимую функцию: оно задает не содержание структуры, а условие ее возможности – внутреннее пространство, которое не является частью физической реальности квазикристалла, но полностью определяет распределение ее элементов. Лакуна, которую мы описывали как пустое пространство, определяющее форму действительного, получает в этой модели точный математический коррелят. Это дает наглядный физический аналог онтологической роли ничто в становлении материального мира.

Отсутствие трансляционной симметрии делает возможным не только количественное (множественность, возникновение и уничтожение), но и качественное (развитие, генезис сложных форм) различие как следствие структурного разнообразия. Трансляция без периодичности лишь частично определена ее предшествующими этапами, она образует лакуны, форма которых определена в том числе пустым пространством. И если бы что-либо заполняло их в приступе horror vacui, повторение оставляло бы наложение того-же разрыва с неполной реализацией возможностей (могло быть многое, реализовалось – одно), приводя к появлению отдельного навязчивого провала, дыры в реализации бытия (Кольшек, 2014: 29-36). Как траектория точечной частицы, попавшей на вершину купола Нортона, не может быть предсказана, только ретроспективно описана как «возможная», так и субъект, конституированный расположенностью в событии, получает свободу «отклонения от прямой линии» – интерпретации законов природы для овладения ситуацией и принятия решения со знанием дела. Он, благодаря интеллекту и восприимчивости к событию, создает новые способы существования себя и материи, становясь фактором, способным «диалектически уравновешивать потенциальную избыточность предшествующих ступеней развития материи, “снимать” или реализовывать не реализуемые ранее фонды конструктивных возможностей» (Орлов, 1974: 240). Противоречие случайности и необходимости снимается в свободном производстве их как моментов другого. Человек, наиболее универсальная форма материи, одновременно «вытекает из самой природы материи, противоречия ее бытия и небытия» (Там же), то есть возникает расколотый материей и подобный ей, выражая «нехватку бытия», и в то же время – он сам становится продуктом раскола, «бытием нехватки» (Кольшек, 2014) – сущим, влечение которого также направлено на не-сущее, поскольку он продукт собственного труда. Он не только появился в результате события, но и производит себя как оно само, перманентная неопределенность, удержание нестабильного положения. Автоматизмы и инстинктивная определенность стремления, хотя и сохраняются в человеческом поведении как подчиненный низший уровень биологической организации, но уже отклоняются желанием – данным в событии представлением о возможном лучшем, верность которому может выразиться в волевом усилии по целенаправленному изменению мира. Выраженная классиками философской антропологии «недостаточность», «незавершенность» (Гелен, 1988: 175-177) человеческой организации – его необходимость в создании собственного места и средств существования, не данных ему в готовом виде, – есть отражение незавершенности самой субстанции, продолжение ее тенденции развития как момента утраты различия в выходе за свои пределы. Человеческий способ существования – творчески создавать себя и материальные условия своего бытия, еще не существует, но должен постоянно реализовываться, как относительное бытие небытия, не наличное, но постоянно производимое в напряжении, удержании своего положения при постоянно преступаемой границе. «Изменяя бесконечную последовательность предшествующих форм материи» (Орлов, 1974: 240), он способен к развитию неограниченно, открывая новую «ветвь» бесконечности «вверх». Совпадение расколов внешнего и внутреннего, субстанции и субъекта – делает возможным их тождество как конечного существа, способного познавать и преобразовать бесконечный мир, снимать внутренние противоречия, примиряя противоречия самой материи.

Заключение

Мы можем теперь вернуться к парадоксу развития в его орловской формулировке и дать на него ответ. Возникающее новое содержание не присутствует в низшем ни актуально, ни как скрытая потенция, ожидающая раскрытия. Оно задано структурно – как форма отсутствия, определенная повторением раскола бытия, возвращением случайной реализации отклонения до тех пор, пока оно не станет реализацией новой регулярности; атом есть не тело, но траектория, производящая тела (Долар, 2018: 16). При этом событие остается сингулярным и незаданным в момент своего возникновения – и лишь ретроактивно конституирует предшествующее как свое необходимое условие. Именно в этом смысле ни нидерландская, ни английская революции не были событиями в строгом смысле: они не артикулировали себя как универсальный принцип. Лишь Великая французская революция впервые провозгласила буржуазную свободу как всеобщее требование (а не привилегию сословия или нации) – и только в ее свете предшествующие случаи приобрели характер неизбежности, стали «необходимыми ступенями» того, что оказалось возможным лишь однажды. Введение концепта события в диалектико-материалистическую онтологию восполняет конкретный пробел в ее аргументативной структуре: то, что прежде констатировалось как факт развития, раскрыто как его имманентный механизм. Событие может быть понято как выражение фундаментальной диалектики материального мира, в которой необходимость и случайность, различие и ничто выступают как моменты.