Введение

Рассматривая человека эпохи гаджетов, активно пульсирующей сетевой идентичности[1], как будто нетрудно задаться вопросом о его единстве: вторичен ли он относительно алгоритмов цифрового поведения, им же созидаемых, или, напротив, подтверждает свое право творческого первородства и власти над новой медиареальностью? Или, иначе: не является ли сама личность человека цифровой эпохи разрушающей саму себя – традиционный баланс нравственных сил, своей неповторимости и неединственности? Не ускользает ли в таком случае императивный момент самоконтроля – не становится ли он дискретным и малозначительным для человека нашей современности? В таких постановках вопроса о генезисе и неявно предполагаемой личностной смерти современного человека немало эмпирической наблюдательности, но и немало риторической горячности, готовности изменить привычные универсалии, превращая их «в то же самое» в рамках одного. Стоит замедлить над настоящим: существование человека эпохи гаджетов верифицируется нестрого, конвенционально предвзято. Ключевыми здесь являются, на мой взгляд, когнитивные оксюмороны «медиаличность» и «цифровой субъект».

Границы определимости

Представляется значимым выявить и зафиксировать как приоритетное категориальное различие между понятиями медиаличности и алгоритмического субъекта. Эти понятия нередко функционируют в одних дискурсивных рамках, но это скорее предварительное эпистемологическое самоощущение в медиасреде. Медиаличность предстает как нечто второстепенное по сравнению с алгоритмическим субъектом, но при этом более зримое – такое впечатление, будто именно он управляет процессом. Однако, вероятнее всего, речь идет о рекурсивной зависимости субъекта от самой медиальной структуры.

Важным и интересным в контексте осмысления понятия медиаличности предстает интерпретация Фр. Киттлера – одного из основоположников европейской медиатеории. Киттлер разбивает иллюзию автономности индивида: с появлением новых медиа XX в. (граммофон, кино, пишущая машинка) глаз, ухо и голос человека оказываются технически воспроизводимы. Уникальность «души» растворяется в наборе сенсорных каналов средств коммуникации (Киттлер, 2026: 229-231). Однако у человека все еще есть способность контролировать потребление информации. В своих работах Киттлер больше пишет о медиальности, свойстве технических медиа, которые не просто передают информацию, а активно формируют реальность. «Медиаличность» здесь – потребитель этой реальности, он уже не автономен, но еще не «алгоритмический субъект».

В семантическом ореоле понятия алгоритмического (или, эпистемологически менее точно, цифрового) субъекта – не тень классического субъекта, выраженная в цифровых данных и переработанная моделями машинного обучения, а новая форма абстракции, в работу которой включены как старые механизмы производства субъекта, так и новые. Основываясь на классической статистике и искусственном интеллекте, апеллируют к категориям культуры (Горюнова, 2021); впрочем, для характеристики истиной природы личности эпохи медиальной опосредований, где человек во многом утрачивает способность самостоятельно принимать решения, уместно применять понятие алгоритмического субъекта, описывая пользователя, чьи мысли и действия являются проявлением некоей алгоритмической конвенциональной постоянной.

Речевые инициативы и/или информационные конвенции?

Системная теория классика социологии ХХ века Никласа Лумана стала важным стимулом для размышления о медиальности современной социальной ткани, где простейшим элементом выступает коммуникация. Внедренная немецким философом теория коммуникации позволяет по-новому посмотреть не только на функционирование общества, но и на положение человека, его сущность и место в системе отношений. Он описывает массмедийную реальность как сконструированную возможностями массмедиа, которая хоть и ориентируется на адресата, однако роль человека в обратной коммуникации слабо выражена.

Теоретик и практик пропаганды Эдвард Бернейс еще в начале XX столетия определяет в своих работах медиаэпоху и ее влияние на развитие личности и общества в целом как «самую важную революцию нашего времени в искусстве добиваться согласия тех, кем управляешь» (Бернейс, 2025: 18). Подчеркивая важность всеобщей грамотности, с некоторым разочарованием приходит к выводу, что она «дала человеку не разум, а набор штампов, смазанных краской из рекламных слоганов, передовиц, опубликованных научных данных, жвачки, желтых листков и избитых исторических сведений – из всего, чего угодно, но только не из оригинальности мышления» (Там же).

Путь от пещерных рисунков к современности необратимо трансформировал сами принципы человеческого существования, перекроив такие фундаментальные категории, как идентичность, память, ощущение пространства и времени. В контексте этой трансформации особое значение приобретает концепция Г.М. Маклюэна, согласно которой исторические эпохи сменяются именно в моменты революционных поворотов в развитии культуры, когда на первый план выходят новые средства коммуникации. Выступая в качестве «технологического продолжения» человека, эти средства, по мысли Маклюэна, оказывают обратное воздействие не только на индивида, но и на общество в целом, чем и объясняется столь глубокая эволюция человеческого восприятия от первобытных образов до цифровой современности (Маклюэн, 2023: 5-7, 56).

В поиске пути к алгоритмическому субъекту видится важным акцентировать внимание на тех средствах коммуникации, которые породили перманентное присутствие медиа в организации человеческого пространства и времени. Французский философ, урбанист и архитектурный критик, основатель дромологии[2] Поль Вирильо указывает на медиальность как на особого рода коммуникативную данность, где физическое место теряет свое значение – при появлении телеграфа, проведении первых электрических экспериментов и др. (Вирильо, 2004: 14-17). Именно телеграф, по рассуждению П. Вирильо, стал той точкой отсчета, после которой коммуникация перестает быть продолжением транспорта и становится маклюэнским «социальным гормоном», переросшим в самостоятельную силу истории.

Внедрение в массовое пользование в начале XIX века электрического телеграфа произвело величайшую коммуникационную революцию со времен изобретения печатного станка. Информация стала доходить до адресата за секунды, что изменило и характер сообщения, и отношение человека к передаче информации. С медиакультурологической точки зрения телеграф трансформировал социальную ткань, формируя единое общемировое хозяйство, выстраивая прочную, ранее немыслимую связь между странами разных континентов. Совершил телеграф фундаментальный сдвиг и в природе дипломатического взаимодействия. Один из ярких представителей Торонтской школы коммуникативистики Гарольд Адамс Иннис рассматривал развитие средств коммуникации как важнейший фактор, влияющий на структуру политических отношений; телеграф и радио для него – это воплощение «предвзятости в сторону пространства», средство контроля на больших расстояниях (Иннис, 2024: 278).

Интересна с позиции развития социальной культуры и роль телеграфа в повседневной реальности. Помимо передачи правительственных телеграмм, телеграф начали активно использовать для брони гостиниц, общения с лечащими врачами. «Незаменим он стал в торговле, метеорологии, борьбе со стихией, борьбе полиции с преступностью. Был случай даже венчания с помощью телеграфа между молодыми из Бостона и Нью-Йорка. Наконец, телеграфу принадлежит чрезвычайно важная роль в деле обеспечения безопасности движения поездов» (Семенюта, 2017: 153). Человек стал осознавать себя частью стремительного информационного потока: время ускорилось, факт получил преимущество над мнением, задачей новых профессий стало не осмыслить, а передать. «В наступившей эпохе “нового племенного человека” царствует миф, а с помощью средств массовой информации, согласно предсказаниям Маклюэна, вскоре можно будет держать под контролем эмоциональный климат целых культур» (Маклюэн, 2023: 35) (см. также (Архангельская, 2007)).

Появление печатной машинки не только потребовало новых профессий, но и изменило письменную культуру, которую так тщательно формировало изобретение И. Гутенберга. Теперь сам процесс письма стал отчужденным, превратился в рабочий процесс, где в приоритет воздвиглись скорость и четкость, независимо от физических расстояний. Печатная машинка подготовила почву для информационных профессий, а сам автор текста научился мыслить «исправляемыми черновиками» и взял в соавторство печатную машинку. Объем текста стал зависеть от технических конфигураций и навыков оператора. М. Хайдеггер критикует пишущую машинку, называя ее «главной причиной уничтожения слова». У Хайдеггера с печатной машинкой слово перестает быть продолжением уникальной мысли и «жестом» характера человека, превращаясь в стандартный типографский знак. «В печати» все люди выглядят одинаково», – пишет философ, подчеркивая начало онтологической катастрофы, потерю «сущностного достоинства человека» и главной сути связи природы слова и мышления (Хайдеггер, 2009: 185-188). Примечательное обстоятельство: печатная машинка стала не только соавтором мысли, но и одной из причин революции в индустрии одежды. «То, что носили секретари-машинистки, хотела носить каждая крестьянская девушка, ведь машинистка была популярным образом предприимчивости и мастерства. Она была диктатором стиля, к тому же страстно стремящимся не отставать от моды» (Маклюэн, 2003: 295). Революционное изобретение ускорило делопроизводство, превратив слово в код, автора в оператора. Все уникальные мысли стали тиражируемыми, пожалуй, именно печатная машинка стала инструментом, предвосхитившим цифровую логику.

Если телеграф и печатная машинка изменили инфраструктуру пространства и мысли, то появление телевидения отделило визуальный образ от физического места события. Фр. Киттлер уже настаивает на том, что «медиа определяют нашу ситуацию». В контексте телевидения это означает, что не содержание, а сама технология (включая алгоритмы сжатия, кодирования и рекомендаций) формирует то, как мы воспринимаем и конструируем реальность (Киттлер, 2009: 256-257). Электрический импульс телеэкрана обрел движущееся изображение, голос и звук, разрушив последовательную модель мышления, которой обладал «книжный человек». Люди стали меньше мыслить понятиями, а больше экранными образами и стереотипами. «Вы больше не смотрите телевидение, – это телевидение смотрит вас», – писал Ж. Бодрийяр, имея в виду, что телевидение как система медиа производит реальность, более реальную, чем сама реальность, формируя личность, живущую в мире симулякров (Бодрийяр, 2015: 45, 48). Вместе с телевидением в дома вошли глобальные новости, телевизионные персонажи, стирая границу между публичным и частным. Личность начала измерять себя через медийные образы красоты и успеха. Герои с экранов стали учить человека, что и в какой момент чувствовать. Телевизионная реальность часто становилась интереснее повседневной, предлагая человеку идентичность, основанную на потреблении. Нил Постман, американский медиаэколог и критик, считает, что телевидение представляет собой не просто дополнение к нашей культуре, а ее полную трансформацию, перестраивая коммуникацию. «Адаптация нашей культуры к эпистемологии телевидения к настоящему времени почти полностью завершена; мы настолько глубоко приняли его определения за истины, знания и реальности, что несущественное кажется нам исполненным важности, а бессвязность – совершенно разумной» (Postman, 2005: 80). С приходом эпохи визуальных медиа любая грамотность стала закрепляться в сознании набором картинок вместо словесных конструкций.

***

Погружение человечества в мир интернета в конце XX – начале XXI века совершило принципиально обратный поворот: если телевидение и радио сделали из человека молчаливого потребителя, то сеть дала возможность каждому стать автором, режиссером, сценаристом, распространителем информации. Интерактивная природа сети построила целую экосистему, в которую оказались погружены все принципы человеческого существования. «Я» отделилось от личности и стало жить отдельным цифровым профилем. Одним из наиболее радикальных и одновременно недостаточно осмысленных последствий цифровизации является трансформация субъектности, самого способа существования человека как «Я». Виртуальные аватары, профили в социальных сетях, потребность постоянной самопрезентации в виртуальном мире сформировало цифровое «Я», значительно отличающееся от классического представления об индивидуальности как цельной, внутренне непротиворечивой сущности (Римский, Римский, Сорокопуд, 2025: 67). Согласно Бодрийяру, мы находимся во вселенной, в которой становится все больше информации и все меньше смысла. «Там, где, как мы полагаем, информация производит смысл, происходит обратное. Информация пожирает свои собственные содержания. Она пожирает коммуникацию» (Бодрийяр, 2015: 111). М. Кастельс, анализируя трансформацию мышления, встраиваемого в сети современных информационно-коммуникационных технологий, пишет: «Мы сами суть сети, соединенные с миром сетей» (Кастельс, 2020: 192). Подчеркнем, что не только соединенные, но и выстраивающие свою реальность по законам и принципам сетевых алгоритмов, – то самое «Я», которое функционирует как «алгоритмический субъект», часть сети цифровых медиа, мира алгоритмической генерации контента. Того самого, где связь между сообщением и субъектом ответственности необратимо утрачивается (Вафин, 2026: 159).

Как полагают В.В. Савчук и К.А. Очеретяный, современные люди от этого все больше обособлены и разобщены, потому что главную роль в выборе объекта восприятия, в получении экзистенциального опыта, роль инстанции, принимающей решения, стал играть цифровой разум. «Итогом предшествующего поворота стало не только пристальное внимание к средствам коммуникации и интеракции, то есть ко всем медиа, которыми мы пользуемся, но и осознание того, что в действительности медиа используют нас» (Савчук, Очеретяный, 2021: 8).

Новая реальность требует осмысления и построения сценариев для сохранения идентичности «алгоритмических субъектов». В контексте формирования новой цифровой социальной ткани это требует от человека мыслящего не просто встраиваться в среду, а обладать уникальным навыком адаптации к постоянным переменам в условиях конвенциальной алгоритмической субъективности.