Монография Чжу Цзяньгана «尼·斯特拉霍夫文学批评研究» («Литературная критика Н. Н. Страхова») посвящена фигуре, которая долгое время оставалась в тени более известных имен русской литературы XIX в. Монографическое издание вышло в Пекине в издательстве Пекинского университета в июне 2025 г. Монография поддержана программой издания 优秀学术专著 Сучжоуского университета, что маркирует ее научную историко-критическую значимость (Чжу, 2025: 2).

Исходная позиция Чжу Цзяньгана сформулирована уже во введении. Автор специально выводит Страхова из привычного положения «человека рядом с Толстым и Достоевским». Он пишет, что Страхов «не был лишь критиком, зависевшим от литературных мастеров и получившим известность благодаря другим», поскольку обладал «собственной уникальной мыслью» и «собственным стилем» (Чжу, 2025: 1). Данное положение задает весь аналитически-оценочный тон книги. Чжу последовательно демонстрирует, что Страхов был самостоятельным критиком, чьи суждения о Пушкине, Тургеневе, Герцене, Достоевском и Толстом участвовали в формировании последующего понимания русской классики потомками.

Один из центральных авторских «ключей» Чжу Цзяньгана выражен через формулу «一破一立» («полемическое преодоление и созидательное утверждение»). В разделе о замысле исследования он прямо пишет, что литературная критика Страхова держится на двух основаниях: «破» – «противостояние нигилизму» и «立» – «поиск особенностей русской культуры» (Чжу, 2025: 47). Эти две линии Чжу связывает с понятием жизни, через которое он читает критические статьи Страхова о русских классиках. Такая формула позволяет автору уйти от односторонней характеристики Страхова как консерватора. Антинигилизм Чжу раскрывает через критику абсолютного отрицания, сциентистской самоуверенности и разрыва с живой культурной основой, а поиск русской самобытности – как попытку найти положительное основание культуры.

Чжу Цзяньган не сводит исследование Страхова к истории отдельных литературных оценок. Он указывает, что критика Страхова «не является чистым текстовым анализом», поскольку в ней критик стремился исследовать «особый путь строительства русской культуры» (Чжу, 2025: 47). Здесь содержится одна из главных научных позиций автора. Литературная критика у Страхова, по Чжу, становится способом разговора о судьбе России, о национальной форме культуры, о связи литературы с жизнью, народом и исторической памятью.

Тема нигилизма раскрывается у Чжу через конкретный историко-литературный узел. Автор показывает, что понятие нигилизма обрело ясную литературную форму в образе Базарова, который, по его оценке, воплощает два главных признака русского нигилизма – «абсолютное отрицание» и «чистый сциентизм» (Чжу, 2025: 51). Через этот тезис Чжу объясняет, почему спор Страхова с нигилизмом выходит за пределы политической публицистики. Для Страхова, в авторской реконструкции, опасность нигилизма состояла в замене живой нравственной и культурной реальности отвлеченной уверенностью в науке.

Важный нюанс состоит в том, что Чжу показывает источники страховского антинигилизма через источниковедческий срез. Он цитирует программную мысль страховской публицистики о необходимости создать «новый способ жизни», собственный, исходящий из народного духа и народной основы, после чего заключает, что именно соединение национальной особенности и народного основания стало главным содержанием почвенничества («почва» у почвенников означала народную основу русской культуры: народную жизнь, историческую память, веру, язык, быт, нравственные представления) (Чжу, 2025: 57). В этой связи Страхов оказывается у Чжу не одиночной фигурой, а участником широкого интеллектуального движения. Его борьба с нигилизмом объясняется через почвенническую установку на восстановление связи высокой культуры с народной жизнью.

Раздел о Пушкине демонстрирует, что Чжу Цзяньган умеет извлекать из страховской критики собственно литературоведческий смысл. Автор не ограничивается указанием на патриотическую позицию Страхова. Он показывает, что Страхов продолжил и углубил линию Аполлона Григорьева, выявил у Пушкина пародийность, предложил более глубокое понимание типа Белкина в «Повестях Белкина», раскрыл традицию «семейной хроники» и связал ее с национальностью и религиозностью русской литературы (Чжу, 2025:101). Отсюда следует важный вывод: Чжу видит в Страхове участника одной из значимых, но недооцененных линий осмысления Пушкина, а не только комментатора Толстого.

Именно пушкинский раздел дает одну из самых точных иллюстраций новизны монографии. Чжу утверждает, что Страхов включил Тургенева, Писемского, Толстого и их творчество в традицию, идущую от Пушкина, благодаря чему эта традиция перестала быть характеристикой одного писателя и стала явлением всей русской литературы XIX века (Чжу, 2025: 101). Это уже не общий комплимент Страхову, а конкретная научная позиция. Автор показывает, что Страхов мыслил русскую литературу как преемственную систему, где поздний Пушкин открывает путь к толстовскому изображению семьи, быта, народной жизни.

Глава о Тургеневе построена вокруг изменения страховской оценки писателя. Чжу пишет, что именно статья об «Отцах и детях» позволила Страхову выйти на литературную арену, хотя широкой известности он тогда еще не получил, поскольку его «особый взгляд» и «новый вывод» отличали его от критиков, занятых партийными спорами (Чжу, 2025: 102–103). Затем, по наблюдению Чжу, после выхода «Дыма» отношение Страхова к Тургеневу изменилось, а сама перемена была связана с расхождением почвенников и западников (Чжу, 2025: 103). Чжу показывает также, что позднее Страхов считал свою прежнюю оценку «Отцов и детей» определенной идеализацией Тургенева и нигилистического перелома. Здесь Чжу раскрывает динамику критического сознания Страхова: признание художественной силы Тургенева переходит в критику западнической культурной ориентации.

В главе о Герцене Чжу Цзяньган рассматривает Страхова как критика, способного видеть движение внутри чужой позиции. Центральным становится вопрос о Герцене как западнике, пережившем разочарование в Европе. Чжу показывает, что Достоевский в письме к Страхову уловил ключ его статьи о Герцене: стремление представить Герцена как западника и через эту фигуру обсудить отношение Запада и России (Чжу, 2025: 135). При этом Достоевский, в реконструкции Чжу, смещал акцент к отрыву Герцена от народной почвы. Данное наблюдение принципиально. Страхов у Чжу не просто отвергает Герцена; он обнаруживает в судьбе Герцена подтверждение собственной мысли о кризисе западной рационалистической надежды.

Раздел о Достоевском написан у Чжу особенно напряженно, поскольку здесь автор раскрывает пределы страховского метода. Чжу фиксирует глубокое расхождение двух мировоззрений через формулы «дважды два – четыре» и «дважды два – сколько?», вплоть до достоевской формулы «дважды два равно пяти». По мнению Чжу, Страхов держится за человеческую рациональность, тогда как Достоевский защищает свободу человека (Чжу, 2025: 157). Далее Чжу формулирует различие еще резче: для Страхова грех и низость становятся приговором человеку, а для Достоевского признание греха и низости становится началом восстановления человеческого в человеке (Чжу, 2025: 157). Этот подход достаточно интересен, поскольку он показывает не только достоинства Страхова, но и границы его понимания Достоевского.

Чжу Цзяньган не скрывает, что Страхов временами судил Достоевского с позиции рационального реалистического вкуса. Анализируя его отношение к художественной системе Достоевского, автор пишет, что Страхов не понял глубокий смысл достоевского «реализма в высшем смысле» и смотрел на него с рациональной точки зрения, не понимая и тем более не желая принять ростки модернистского романа (Чжу, 2025: 161). Эта оценка делает монографию убедительнее. Чжу не превращает Страхова в безошибочного толкователя русской литературы. Он показывает, что ясность, цельность и рациональность страховского мышления помогали ему в оценке Толстого, но осложняли понимание Достоевского.

Толстовский раздел является смысловой вершиной монографии. Само название главы задает авторский ключ – «Жизненное сознание и народная основа» (Чжу, 2025: 167). При анализе критики «Войны и мира» Чжу показывает, что Страхов точно различил художественный и исторический взгляд на события. Автор делает вывод, что страховская интерпретация раскрыла различие точки зрения художника и историка и одновременно подчеркнула национальную основу творчества Толстого (Чжу, 2025: 189). Чжу усиливает этот тезис ссылкой на отклик Достоевского, увидевшего в страховском чтении Бородинской битвы в «Войне и мире» почти полное выражение национальной русской мысли. Здесь Чжу объясняет, почему Страхов оказался столь важен для ранней рецепции эпопеи Толстого. Он увидел в толстовском эпосе не иллюстрацию исторических событий, а художественное выражение русской жизни.

Чжу Цзяньган особенно точно формулирует итог страховского прочтения «Войны и мира». По его словам, для Страхова роман Толстого выражает борьбу русской мысли с западной мыслью, а само появление произведения означает в страховской образной логике, реконструированной Чжу, выздоровление русской литературы после долгого отклонения от верного пути (Чжу, 2025: 189). Далее Чжу указывает главный источник этого выздоровления – жизнь, прежде всего русская жизнь; прямое соединение с русской жизнью, по страховскому выводу в авторском пересказе, позволяет избежать западного влияния и нигилизма (Чжу, 2025: 189).

Глава о «деле Страхова» дает Чжу возможность перейти от истории литературных оценок к проблеме критического общения. В рассуждении о Достоевском, Толстом и Страхове автор показывает, что отношения между ними нельзя объяснить простыми биографическими схемами. Он пишет, что Страхов сохранял к Достоевскому чувство привязанности, но под этой внешней болью скрывались мировоззренческие и жизненные противоречия (Чжу, 2025: 222–223). В этой части монографии Страхов раскрывается как участник сложной системы личных, идейных и литературных связей. Данный раздел позволяет увидеть, что Чжу рассматривает конфликт не в бытовой плоскости, а через идейные и коммуникативные расхождения.

Отдельная ценность монографии связана с приложением. Чжу помещает в книгу перевод четырехчастного цикла Страхова о «Войне и мире», что видно из структуры издания (Чжу, 2025: 270). Это имеет значение для китайской русистики, поскольку читатель получает не только исследовательскую интерпретацию, но и корпус текстов Страхова в переводе. В этом проявляется практическая научная новизна книги: Чжу Цзяньган расширяет доступ китайского читателя к страховскому циклу о «Войне и мире».

Итоговая оценка монографии выстраивается вокруг конкретной авторской концепции. Чжу Цзяньган показывает, что критика Страхова держится на двух основаниях – сопротивлении нигилизму и поиске русской культурной самобытности, а связующим смысловым понятием для этих оснований выступает жизнь. Он доказывает этот тезис не декларативно, а через последовательный разбор Пушкина, Герцена, Тургенева, Достоевского и Толстого. У Пушкина Страхов раскрывает традицию Белкина и семейной хроники; у Герцена – драму разочарования в Европе; у Тургенева видит симптомы западнического кризиса; у Достоевского – тему свободы, которую сам Страхов понимал ограниченно; у Толстого – высшее выражение русской жизни и народной основы. Поэтому монография Чжу Цзяньгана ценна не общим «возвращением имени», а тем, что показывает внутреннюю работу страховской критики и ее место в истории русской литературной мысли.

Вместе с тем, можно отметить и границы авторской схемы. Чжу настолько последовательно выстраивает материал вокруг антинигилизма, русской самобытности и категории жизни, что отдельные художественные вопросы иногда оказываются подчинены этой главной линии. Однако сам автор учитывает проблему пределов страховской критики, поскольку заключение книги включает специальный раздел о ее ограниченности (Чжу, 2025: 247). Поэтому указанная особенность не разрушает научной ценности труда. Она показывает, что после книги Чжу остается пространство для дальнейших исследований – исследований стиля Страхова, журнальной среды, конкретной риторики его статей, его переводческой практики и полемических приемов.

Монография Чжу Цзяньгана заслуживает высокой оценки как крупная работа известного китайского исследоватея, системно рассматривающая Н.Н. Страхова как литературного критика. Ее научная новизна состоит в реконструкции двухвекторной модели страховской критики, основанной на принципе «一破一立» («полемическое преодоление и созидательное утверждение»), в уточнении роли Страхова в рецепции Пушкина, Тургенева, Герцена, Достоевского и Толстого, в выявлении пределов его рационального метода и в переводческом представлении четырехчастного цикла о «Войне и мире» китайскому читателю. Монография позволяет говорить о Страхове не как о периферийном консерваторе, а как о критике, через которого русская литература XIX века осмысляла собственную связь с жизнью, народной основой, Западом, верой и культурной самостоятельностью.