Исследование личностных и лично-биографических аспектов творческой деятельности, составляющих одно из измерений литературного процесса и истории искусства, – давний и, разумеется, открытый вопрос. То, что можно назвать личным в области постижения литературы и искусства, связано с поиском твердо очерченной фигуры автора, портретированной через экзистенциальную, этическую, биографическую, психологическую, культурно-историческую оптику. Еще И. Тэн предлагал «войти в мелочь частной жизни великих художников и великих писателей» (Тэн, 1996: 26). Ш.-О. Сент-Бёв писал о современных ему литераторах: «Я сужу не об их произведениях, а о самой их личности» (Сент-Бёв, 1987: 52). Область личного в постижении литературы безгранична и существует в целом спектре направлений, уделяющих внимание автору, авторскому голосу, авторскому намерению, авторской ответственности.

Особенную позицию к этой области занимает недавно вышедшее исследование А.Н. Андреева «Школа персоноцентрического литературоведения». На наш взгляд, работа несомненно заслуживает внимания тем, что позволяет сосредоточиться на междисциплинарном статусе автора и авторства.

Название книги как будто провоцирует аналитическое сопоставление «личного» и «авторского». Собственно, «личность» в европейских языках обозначается словами, происходящими от латинского “persona”. Можно ли считать персоноцентрическое литературоведение личностным? Или считать новую школу персоноцентрического литературоведения проектом «возвращения» или «воскрешения» автора?

Рассуждая о понятии авторской школы, А.Н. Андреев понимает под автором не объект изучения, а, скорее, собственную субъективно-центрированную установку исследования: «Начало авторской школы персоноцентрического (личностно ориентированного) литературоведения было положено в 1995 году, когда была опубликована монография “Целостный анализ литературного произведения” (Андреев А.Н. / Минск: НМЦентр. – 144 с.). Далее в 1998 году мною в МГУ им. М.В. Ломоносова была защищена докторская диссертация “Целостность художественного произведения как литературоведческая проблема”» (Андреев, 2025: 7).

Методологически организованные, программные размышления А.Н. Андреева структурно моделируют целостный анализ как серьезное направление «отечественной литературоведческой мысли на рубеже XX–XXI столетий» (Андреев, 2025: 5).

А.Н. Андреев предупреждает: «Читателю нашей книги (да и любой другой литературоведческой книги) придется столкнуться с ситуацией терминологического хаоса» (Андреев, 2025: 17). Близкое расположение терминов «авторская школа» и «персоноцентрическая школа» действительно можно назвать дисгармоничным. Но в отношении полисемии «автора» и «читателя», на примере которых А.Н. Андреев говорит о хаосе, подобное заявление уязвимо. Отходя от литературоведческой сферы и рассматривая наиболее значимые категории гуманитарной мысли («Бог», «любовь», «истина», «душа», «власть», «культура»), можно обнаружить многослойные, семантически насыщенные абстракции высшего порядка. Все они обретают личные и безличные контексты, могут выходить на различные уровни отвлеченности. То же можно сказать об «авторе»: его «хаос» – богатство контекстуально-обусловленных смыслов, которые могут быть организованы в симфоническое единство. Автор как юридическое лицо, носитель авторского права, не исключает и не ограничивает автора-человека или автора –текстуальную инстанцию, так же как представление о Боге-Абсолюте не исключает представление о Боге-Творце или Богочеловеке. При этом в разговоре об авторе нам приходится иметь в виду ряд весомых концептов, редуцировавших эту парадигмальную фигуру гуманитарного мышления. К примеру, у М. Фуко автор сокращается до функции классификации текстов (Фуко, 1996). Предрекают ли подобные редукции, осуществленные исследователями XX века, нашу участь вечного блуждания в хаосе частных взаимоисключающих определений? Напротив, вместо взаимоисключающих линий, мы имеем возможность увидеть автора как смысловой узел, соединяющий (систематизирующий) детерминации, интенции и контексты, наполняющие и обрамляющие индивидуальное творчество (Егоров, 2024). Целостный анализ, применяемый А.Н. Андреевым, предлагает другой порядок обобщения: «Моментами целостности (в разной степени) могут выступать личность, эпоха, автор, произведение, читатель, традиция, современный контекст и так далее» (Андреев, 2025: 26). Таким образом, в фокусе внимания А.Н. Андреева находится не авторская фигура, а произведение как точка сосредоточения идейного и эстетического, художественного и внехудожественного, личного и текстуального (Андреев, 2025: 21, 24, 31). На этих диалектических связях, опутывающих автора и произведение, основывается целостный анализ, который, как замечает А.Н. Андреев, сам по себе уже является понятием диалектическим: целостность как неделимое и анализ как разделение (Андреев, 2025: 19).

Целостность у А.Н. Андреева – карт-бланш на выход из текста в философско-культурологическую и психологическую сферу. При этом интервенция в смежные области знания должна закрепить за литературоведением научный статус: «Как показывает практика, сосредоточенность исключительно на “тексте” и “стиле” не позволяет литературоведению всерьез претендовать на статус науки» (Андреев, 2025: 27). Согласиться с этим трудно, поскольку именно определенность предметной области вкупе с методологией выступают признаками научной дисциплины. Возможно, вместо констатации грядущего расширения предметной области литературоведения уместнее было бы сказать о междисциплинарном масштабе целостного анализа. Сосредотачиваясь на художественном тексте, А.Н. Андреев констатирует «создание персоноцентрического литературоведения» (Андреев, 2025: 38). Впрочем, персоноцентрическая линия доминировала в осмыслении истории литературы (искусства) вплоть до провозглашения авторской смерти. Сопротивляясь этой персоноцентрической (субъектоцентрической) линии, Г. Вёльфлинн составлял естественную историю искусства, или историю искусства «без имен» (Вёльфлин, 2020); с тем же предложением относительно литературы выступал П. Валери (Валери, 2020).

Что же имеет в виду А.Н. Андреев, говоря о персоне? Персона (сама по себе не имеющая определения в его тексте) ведет к понятию «личность», которое описывается как информационная инстанция, «духовно-психо-физиологический симбиоз» (Андреев, 2025: 131), носитель сознания: «Как показывает практика, без теории сознания оказалось невозможным сформировать представление о предмете исследования для эстетики и литературоведения – таков наш исходный постулат» (Андреев, 2025: 67). Говоря о концепциях личности в произведении, А.Н. Андреев вводит в свою теорию не только авторское и читательское сознание, но и «ансамбль личностей» (Андреев, 2025: 140), который имеет началом мировоззрение и сознание автора (Андреев, 2025: 141, 142).

Между тем, при взаимодействии читателя с произведением  «момент сопереживания полностью вытесняет момент сотворчества» (Андреев, 2025: 224). Более развитые личности ценят момент сотворчества. Высшая привилегия творчески одаренных натур – «сотворческое сопереживание» (Андреев, 2025: 224).

Обращаясь к классическим литературоведческим категориям и их соотношениям, Андреев предлагает собственное видение понятийных объемов: «Любой прием поглощается понятием “стиль”, и в этом отношении тождественен ему. Но если стиль является эстетической категорией, то техника – это искусство создавать стиль» (Андреев, 2025: 204). Методологическая решительность А.Н. Андреева порождает чрезмерную эклектичность в пересечениях понятий «человека», «персоны» («персоноцентричности», «персоноцентрической валентности»), «личности», «субъекта» («коэффициента субъекта»), «автора», «писателя». Эти понятия (некоторые из которых подчас используются синонимично) тем не менее иногда получают у А.Н. Андреева особую семантическую нагрузку. Так, о человеке А.Н. Андреев чаще говорит как о носителе психики и интеллекта, тогда как о личности (которой еще надо стать (Андреев, 2025: 225)) – как о носителе разума и информационной структуры. При этом и человек, и личность, и автор, и читатель обладают сознанием.

Несмотря на простой, популярный в синтаксическом отношении стиль изложения, категориальная сложность А.Н. Андреева устанавливает высокий порог доступа для людей, не имеющих профессиональной подготовки.

Итак, сердцевиной целостного анализа является персоноцентрическое литературоведение, которое в свою очередь выдвигает на первый план сознание (авторское и читательское). Эта теоретическая картина, описанная А.Н. Андреевым в первой главе, уже во второй претерпевает смещение акцентов. Детерминирующим элементом целостности предстает не персона (персональные «информационные» и психические свойства), а надперсональная идеология, возвышающаяся над автором и творчеством: «Литература – инструмент идеологии, что вовсе не унизительно; напротив, литература выполняет важнейшую культурную функцию» (Андреев, 2025: 83). Это положение можно назвать наиболее дискуссионным из всех, изложенных в книге. Даже если принять взгляд на идеологию как на технологию выражения идей в образной форме, остается непонятным, в чем заключается инструментальная оригинальность литературы. Инструментами идеологии могут выступать такие феномены человеческой культуры, как кинематограф, архитектура, образование, реклама, мода, спорт. В этом ряду, разумеется, есть место и для литературы, но не вполне очевидным представляется этот ряд и эта оптика в разговоре о персональных, «личных» интеракциях автор-герой-читатель. Можно предположить, что перед автором ставится задача индоктринации читателя посредством текста.

Говоря об идеологических матрицах, например, «Родина. Правда. Победа» (Андреев, 2025: 93), А.Н. Андреев подталкивает к абсолютизации социальной миссии писателя, хотя и выражает более сложное отношение к ней, рассуждая о двух эстетических кредо («искусство для искусства», «искусство для общества») (Андреев, 2025: 211-214). Вызывает сомнение признание тотальности идеологической реальности, которая низводит литературу до инструментального статуса. Таким образом, функция литературы сокращается до «иллюстрации» идей и эстетических программ; творческая единица – до агента социальных коммуникаций: «“Личное” – это и есть “сверхличное”, все личные идеалы, мировоззрения, жизненные программы являются сверхличными по определению (“человек есть совокупность общественных отношений”)» (Андреев, 2025: 152). Творец здесь – не столько транслятор, сколько ретранслятор идей, идеалов, ценностей.

Среди слабых сторон такого взгляда можно назвать отсутствие единых читательских ключей; литературное творчество метафорично, а не директивно, поэтому идеологическая цепочка «автор-произведение-читатель» имеет ограниченный потенциал. Особенно зыбки позиции тотального идеологизма при анализе постмодернистских произведений, вступающих в идейную и ценностную игру с читателем: постмодернистское произведение, обладающее самодовлеющей формой, является выражением идеологии постмодернизма через форму, а не содержание. Но в таком случае, если отсутствие идеологии, игра с идеологией, тоже считается идеологией, сам термин становится тавтологичным и лишается объяснительной силы. Как бы предупреждая подобный аргумент, в конце книги А.Н. Андреев предлагает социологическое уточнение: «Названия художественной литературы как вида искусства, как формы общественного сознания заслуживает прежде всего <…> Литература Больших Идей, решающая кардинальные духовные проблемы человека» (Андреев, 2025: 267).

Гораздо весомее идеологических (эстетико-идеологических) детерминаций выглядит проблема взаимопредставленности реальности в тексте и текста – в реальности. Но этот фундаментальный теоретический вопрос не рассматривается отдельно, а лишь упоминается в ряду иных проблем, связанных с идеологией (Андреев, 2025: 213).

В заключение можно заметить, что книга А.Н. Андреева представляет собой содержательный труд, обобщающий основные достижения литературоведческой школы. Работа отмечена высоким уровнем методологической рефлексии и междисциплинарной (филологической, философской, культурологической) широтой. Вместе с тем, нельзя не сказать и о спорных сторонах. Терминологическая перегруженность, требующая интенсивной вовлеченности в новые интерпретации классических литературоведческих терминов («метод», «стиль», «пафос» и т. д.) и крупных гуманитарных понятий («персона», «личность», «человек», «идеология») делает «службу понимания» довольно трудной.

Персоноцентрическую школу все же не отнести в полной мере к области личностного литературоведения; слишком интенсивным является внимание к надличностным детерминантам литературного процесса.

Книга, без сомнения, заслуживает пристального внимания и академической полемики вокруг личностных и внеличностных, персоноцентрических и социоцентрических начал литературного творчества.