Введение

Глобальный экологический кризис (изменение климата, утрата биоразнообразия, истощение ресурсов, техногенные риски) в XXI веке выступает не только объектом науки и политики, но и фактором культурного самосознания. Экологическая тема выходит за пределы специализированного дискурса и формирует символическое пространство, где научные представления о природе сосуществуют с мифологическими сюжетами.

Научная фантастика, ориентированная на моделирование предельных сценариев, особенно чувствительна к этой динамике. Экологические страхи и ожидания в ней закрепляются как устойчивые мифологемы: природа – жертва или субъект возмездия, человек – разрушитель или носитель ответственности, планета – уязвимая целостность.

Несмотря на развитие экокритических исследований и интерес к мифологическому измерению современной культуры, анализ научной фантастики в данном контексте нередко ограничивается тематическим описанием или социально-философской интерпретацией отдельных произведений. При этом целенаправленное рассмотрение экологических мифологем как устойчивых художественных конструкций, формирующих целостные модели восприятия мира именно в традиции научной фантастики, по-прежнему остается недостаточно систематизированным.

Объектом настоящего исследования является научная фантастика середины XX – начала XXI века, отражающая ключевые тенденции современного экологического сознания, а предметом – экологические мифологемы, функционирующие в данных произведениях как особые художественные конструкции. Цель – выявить и типологизировать мифологемы, порожденные экологическим кризисом. Методология включает мифокритический анализ, культурно-исторический и сравнительно-типологический методы с привлечением элементов экокритики.

Экологический кризис как фактор мифологизации в культуре второй половины XX – начала XXI века

Экологический кризис в современном гуманитарном знании все чаще осмысляется не как частная экологическая или технократическая проблема, а как комплексная экзистенциальная угроза, затрагивающая фундаментальные условия продолжения человеческой истории и ставящая под вопрос традиционные представления о безопасности, прогрессе и контроле человека над природой (Beck, 2009). Такое понимание соотносится с концепцией экологической безопасности, сформировавшейся в научном дискурсе конца XX века, когда взаимодействие общества и природы стало предметом острой дискуссии и было связано с угрозами выживанию, свободе и развитию человечества, а экологическое движение 1960–1980-х годов выявило глобальные проблемы перенаселения, деградации почв, истощения ресурсов, загрязнения среды и повышения уровня моря, обозначив экологическую безопасность как проблему глобального масштаба (Скрынникова, Астафурова, 2024).

Осмысление экологического кризиса как глобальной угрозы формирует в общественном и культурном сознании специфический апокалиптический модус восприятия, связанный с переживанием конца привычных форм бытия и возможного «мира без человека». Важно, что эсхатологизация экологической проблематики питается не только научными прогнозами, но и режимами публичной чувствительности. Ю.В. Хен фиксирует, что ощущение «надвигающейся катастрофы… и всеобщего апокалипсиса… последние пятьдесят лет усиленно внедряются в общественное сознание экоактивистами» и во многом связаны со спецификой человеческой «оптики», то есть стремлением контролировать процессы, которые «очевидным образом человечеству неподвластны» (Хен, 2025: 189). В гуманитарном и художественном дискурсе такие представления приобретают вид эсхатологического нарратива, в котором кризис современности интерпретируется как симптом катастрофичности антропоцена и предельности человеческого существования. При этом апокалиптические образы и метафоры функционируют не только как научные прогнозы, но и как культурные стратегии интерпретации будущего, структурируя коллективное воображение и способы переживания глобальной нестабильности (Суворова, 2024).

Парадоксальность современной экологической ситуации заключается в том, что рост научной рациональности – развитие измерительных практик, моделирования и прогнозирования – не приводит к демифологизации экологического опыта. Напротив, как показывают исследования процессов ремифологизации в культуре XX-XXI вв., общественное сознание в условиях кризисов и неопределенности демонстрирует устойчивую потребность в мифологических формах интерпретации реальности (Кулигина, 2023). Необходимость интерпретации трудно локализуемых и распределенных во времени экологических угроз стимулирует обращение к мифологическим схемам осмысления. Экологические риски требуют не только научного объяснения, но и смыслового оформления, отвечающего на вопросы причинности, ответственности и вины. В результате экологическая проблематика оформляется в виде устойчивых нарративов о нарушенном порядке мира, возмездии и возможности нового начала, воспроизводящих логику мифологического мышления в условиях позднего модернизма (Beck, 2009).

Экологический кризис в этом смысле может быть описан как феномен, выходящий за пределы частных проблем и «собирающий» культуру в целое. Ю.В. Хен подчеркивает, что экология «разрослась… до “гиперобъекта” … и становится определяющим фактором картины мира», причем человечество «буквально живет внутри него» (Хен, 2025: 190). В этой ситуации мифологическое мышление выступает не как искажение реальности, а как культурный механизм интеграции фрагментированных тревожных сигналов в целостную картину мира, позволяющий коллективному сознанию артикулировать переживания страха и ответственности (Garrard, 2012; Кулигина, 2023).

Следствием этого процесса становится переоформление базовых культурных фигур, активно циркулирующих в художественной культуре, в том числе в научной фантастике. Закрепляются образы природы как жертвы или действующей силы, человека как разрушителя и нарушителя равновесия, а также мотив утраты – исчезновения «прежнего мира», переживаемого как современная версия изгнания из рая. Эти фигуры функционируют не только как элементы художественного воображения, но и как формы самоописания общества, отражающие кризис антропоцентрической модели мира.

Особое место в этом символическом поле занимает образ Земли как целостного организма, восходящий к фигуре древнегреческой богини Геи. Как отмечает И. Наумов, анализируя подход антрополога Б. Латура, гипотеза Геи в современном дискурсе «не является общим миром», но задает тот контекст, «в котором становится возможным его построение» (Наумов, 2024). Гея понимается здесь не как заранее данная гармония, а как динамичное пространство взаимодействия множества сил. В культуре этот образ функционирует как метафорическая модель, позволяющая увидеть «критическую зону» Земли – ту тонкую оболочку, где возможна жизнь – «продукт непрекращающегося взаимодействия множества актантов». Отношения между этими актантами (будь то люди, микроорганизмы, климатические процессы или технологии) оказываются принципиально политическими: они вступают в союзы, конфликтуют, влияют и зависят друг от друга. В такой оптике экологический кризис предстает не как внешняя «поломка природы», которую можно исправить извне, а как внутренний конфликт самой системы, в которую мы включены. Это ведет к пересмотру представлений о человеческой ответственности: мы больше не можем мыслить себя ни внешними наблюдателями, ни полновластными хозяевами планеты. Тем самым фигура Геи позволяет концептуализировать то самое пространство, в котором становится возможной пересборка утраченных связей и поиск нового, пригодного для жизни общего мира.

Экологические мифологемы в научной фантастике: понятие, типология, художественная специфика

Для анализа экологического кризиса как культурного опыта продуктивна категория мифологемы – устойчивой смысловой конструкции, воплощенной в образах и сюжетах (Кулигина, 2022). Мифологема сохраняет архетипические черты и одновременно адаптируется к реалиям современности, не требуя целостного мифа. Благодаря «переносу» традиционных ситуаций на актуальные контексты она становится инструментом осмысления новых экзистенциальных вызовов, включая экологические.

Научная фантастика представляет собой специфическое пространство функционирования мифологем, в котором они подвергаются рационализации и включаются в формы научного или псевдонаучного объяснения. Как отмечает Н.А. Махмудова, исследуя эволюцию изображения природных катаклизмов в литературе, ключевой тенденцией становится «переход от сверхъестественных объяснений к натуралистическим интерпретациям» (Makhmudova, 2024).

В рамках жанра мифологические структуры не утверждаются как абсолютные истины, но переоформляются в виде гипотез, моделей будущего и альтернативных миров, что позволяет сохранять эффект научной достоверности при одновременной работе с предельными, экзистенциально значимыми смыслами (Jameson, 2005). Экологическая проблематика оказывается особенно продуктивной в этом отношении, поскольку сама по себе связана с предельными вопросами выживания, ответственности и границ человеческого вмешательства, а в современных нарративах, как подчеркивает исследователь, все более заметную роль играет растущее внимание к человеческому фактору.

Экологический кризис в научной фантастике репрезентируется не столько через набор изолированных мотивов, сколько посредством устойчивых мифологем, формирующих целостные модели восприятия будущего. Одной из базовых является мифологема экологического апокалипсиса, в основе которой лежит представление о радикальной трансформации или гибели биосферы как результате накопленного антропогенного воздействия. При этом катастрофа лишена трансцендентного источника: разрушение мира осмысляется как имманентное следствие человеческой деятельности, что придает апокалиптическому сценарию характер внутреннего воздаяния, а не внешнего суда. Данная логика полностью соответствует общей эволюции литературных репрезентаций катастроф, фиксируемой в современном научном дискурсе: трансформация от мифологических до научных интерпретаций означает, что источник угрозы перемещается из сферы сакрального в область человеческих решений и их последствий.

Характерным примером реализации мифологемы экологического апокалипсиса является роман Ф. Герберта «Дюна», в котором разрушительное воздействие человека на среду представлено не в форме внезапной катастрофы, а как длительный и накопительный процесс, изменяющий саму структуру мира. Планета Арракис предстает как радикально трансформированная экосистема, существование которой определяется предельной экологической нестабильностью и дефицитом жизненно важных ресурсов. Антропогенное вмешательство – добыча меланжа, контроль водных запасов и проекты терраформирования – не только нарушает природное равновесие, но и закрепляет состояние постоянного кризиса, воспринимаемого как норма существования цивилизации.

Принципиально важно, что экологическая катастрофичность Арракиса лишена трансцендентного источника и не связана с внешним «наказанием» или стихийным бедствием. Напротив, разрушение среды мыслится как закономерное следствие человеческой хозяйственной и политической деятельности, встроенной в логику эксплуатации ресурсов. Апокалиптический характер мира «Дюны» проявляется в необратимости экологических процессов и в осознании пределов человеческого контроля: любая попытка радикального преобразования среды оборачивается новыми формами нестабильности и угрозы. В этом контексте экологический кризис выступает не как разовое событие, а как постоянное состояние мира, подрывающее антропоцентрическое представление о возможности полного господства человека над природой.

Другим устойчивым элементом экологического мифологического поля является мифологема утраченного рая, формирующая представление о прошлом как о пространстве утраченной гармонии между человеком и средой. Этот «рай» не дан непосредственно, а конструируется ретроспективно – через память, легенду или противопоставление настоящему. В «Марсианских хрониках» Р. Брэдбери Марс предстает как целостный и хрупкий мир, разрушение которого происходит не в результате катастрофы, а через постепенное воспроизведение земных моделей колонизации–  терраформирование. Экологический мотив здесь соединяется с критикой цивилизационного повторения и подчеркивает необратимость утраты, придавая мифологеме утраченного рая выраженное нравственное измерение.

Завершающим элементом экологической типологии выступает мифологема постчеловеческого мира, в рамках которой человек утрачивает положение центрального субъекта истории. Экологический кризис в данном случае становится фактором разрушения антропоцентрической картины мира и условием воображения реальности, не ориентированной исключительно на человеческие потребности. В научной фантастике, отвечающей на кризисы антропоцена, центральное место занимают постчеловеческие фигуры и «денатурированный нечеловеческий мир, созданный человеческими технологиями» (Bedggood, 2022: 271). Это выражается в смещении фокуса с индивидуального человеческого опыта на долгосрочные планетарные, биологические и эволюционные процессы, разворачивающиеся в масштабах, несоизмеримых с человеческой историей (Haraway, 2016).

Наглядное воплощение данное явление получает в романе С. Лема «Солярис», где экологическое и онтологическое измерения оказываются неразделимыми. Планета Солярис представлена как целостная нечеловеческая форма жизни, обладающая собственной временной логикой и не поддающаяся человеческому познанию и контролю. Океан не выступает ни объектом эксплуатации, ни источником угрозы, но функционирует как автономная реальность, существующая вне человеческих целей и потребностей.

Принципиально важно, что в мире «Соляриса» отсутствует сценарий экологической катастрофы в привычном смысле. Постчеловеческий характер данного художественного мира проявляется в утрате человеком статуса центрального субъекта истории: человеческое знание оказывается ограниченным, а сама попытка интерпретации нечеловеческого – проблематичной (Беляев, 2016). Экологический кризис здесь смещается с уровня разрушения среды на уровень разрушения антропоцентрической картины мира, в рамках которой человек привык мыслить себя мерой всех вещей. Тем самым роман Лема моделирует реальность, в которой нечеловеческое не подчинено человеку и не нуждается в нем, что делает «Солярис» одним из ключевых примеров постчеловеческой мифологемы в классической научной фантастике.

Таким образом, экологические мифологемы образуют в научной фантастике целостную систему смысловых координат, в рамках которой экологический кризис осмысляется как предел антропоцентрического мышления и одновременно как основание для переосмысления статуса человека в мире. Соединяя научный прогноз с мифологической логикой интерпретации, научная фантастика превращается в пространство актуального мифотворчества, придающего экологическим угрозам культурную и ценностную определенность.

Образ человека в экологическом мифе научной фантастики: от антропоцентризма к постчеловеческой перспективе

Экологический миф в научной фантастике формирует особую модель осмысления статуса человека в мире, отражающую эволюцию культурных представлений о его роли в природной и социальной реальности. В рамках данной эволюции прослеживается движение от антропоцентрической установки, в которой человек сохраняет ценностный и смысловой приоритет, к моделям, предполагающим утрату им господствующего положения и признание автономии нечеловеческих процессов. Эта трансформация не носит линейного характера: в классической научной фантастике антропоцентризм длительное время сохраняется даже в условиях радикальных техногенных и экологических нарушений.

Антропоцентрическая модель наиболее отчетливо представлена в научной фантастике первой половины XX века, в том числе в произведениях А. Беляева. Анализируя его творчество, можно прийти к выводу – даже при изображении крайних форм вмешательства в природные и биологические процессы человек остается центральным носителем смысла и ответственности, а мир – пространством реализации человеческих проектов. Экологические и техногенные катастрофы в этих текстах не подрывают антропоцентрическую логику, а, напротив, подчеркивают масштаб человеческой воли и ее последствий (Ху Яньсинь, 2025).

Показательным примером является роман «Продавец воздуха», в котором природная среда радикально редуцируется до объекта экономического и технологического контроля. Воздух – базовое условие жизни – превращается в товар, а экологический кризис создается искусственно как инструмент власти и выгоды. Важно, что катастрофа здесь не осмысляется как автономный процесс или ответ среды на человеческое вмешательство: она полностью сконструирована человеком и подчинена его рациональному расчету. Даже угроза гибели биосферы не приводит к децентрации человека – напротив, подтверждается его способность распоряжаться фундаментальными условиями существования. Тем самым экологический конфликт в романе функционирует в рамках жестко выраженного антропоцентризма, где природа лишена субъектности и выступает материалом человеческой деятельности.

Подрыв антропоцентрической модели в научной фантастике становится возможен в тех случаях, когда экологический кризис утрачивает характер управляемого следствия человеческой воли и начинает разворачиваться как автономный процесс, не поддающийся рациональному контролю.

В «Гиперионе» Д. Симмонса антропоцентризм подрывается через связку экологического и техногенного кризиса: попытки радикального вмешательства демонстрируют пределы контроля и приводят к распаду привычного порядка. Расширение человечества в космосе не возвращает господство – зависимость от сложных систем и ИИ, а также уязвимость колонизируемых миров делают человека элементом процессов, которые он не способен полностью объяснить и направить. Тем самым кризис выступает симптомом распада идеи человеческой исключительности.

Дальнейшее развитие экологического мифа связано с утратой самой идеи человеческого господства и переходом к моделям мира, в которых человек перестает быть центральным субъектом истории. В романе «Люди как боги» Г. Уэллса изображен социум, уже преодолевший логику эксплуатации и конфликта с природой. Экологическое равновесие здесь поддерживается не через контроль и принуждение, а через отказ от антропоцентрической модели мира. Контакт с землянами выявляет, что именно человек индустриальной цивилизации выступает носителем разрушительных практик – болезней, насилия, идеологического давления. Таким образом, утрата господства человека над миром в романе мыслится не как катастрофа, а как необходимое условие устойчивого существования.

Аналогичную логику демонстрирует цикл «Город» К. Саймака, где исчезновение человеческой цивилизации не приводит к гибели мира. Напротив, планета продолжает существовать в иных формах разумности и экологического равновесия. Человек здесь утрачивает статус онтологического центра, а экологический миф фиксирует возможность мира, не ориентированного исключительно на человеческие потребности и ценности. Уход человека оказывается не концом истории, а сменой ее субъекта.

Так образ человека в экологическом мифе научной фантастики претерпевает принципиальную трансформацию. От фигуры активного хозяина и конструктора кризиса, характерной для антропоцентрической модели, жанр постепенно переходит к образу уязвимого участника и, в конечном итоге, к признанию возможности мира без человека. Экологический кризис в этих текстах выступает не только тематическим мотивом, но и механизмом переосмысления самой идеи человеческой исключительности, открывая пространство для постчеловеческих форм воображаемого будущего.

Функции экологических мифологем в научной фантастике

Одной из ключевых функций экологических мифологем является интерпретативная функция, связанная с превращением сложных и трудно локализуемых экологических процессов в наглядные смысловые структуры. Глобальные изменения климата, деградация биосферы и утрата устойчивости среды обитания в научной фантастике репрезентируются через образы апокалипсиса, умирающей планеты или враждебной среды. Мифологема в данном случае выступает инструментом когнитивного упрощения, позволяя культуре осмыслить экологический кризис как целостное событие, а не как совокупность разрозненных факторов, поскольку миф способен «вскрыть латентные механизмы регуляции человеческого сознания и поведения» в кризисных ситуациях (Василькова, 2023). Роман Дж. Балларда «Затонувший мир» наглядно демонстрирует, как сложные климатические изменения репрезентируются через образ планеты, возвращающейся к доисторическому состоянию, что позволяет осмыслить экологический кризис как целостную трансформацию мира.

Вторая важная функция – ценностно-нормативная, заключающаяся в формировании этических оценок человеческой деятельности. Экологические мифологемы закрепляют представления о допустимых и недопустимых формах взаимодействия человека с природой, моделируя последствия тех или иных стратегий поведения. Через мотивы воздаяния, утраты равновесия или необратимости экологического ущерба научная фантастика артикулирует критику антропоцентрического мышления и ставит под сомнение идею безграничного господства человека над средой. Тем самым мифологемы выполняют функцию культурного предупреждения, соотносимую с традиционными мифами о нарушении космического порядка. В «Марсианских хрониках» Р. Брэдбери колонизация Марса осмысляется не как достижение прогресса, а как этически сомнительная форма экспансии, ведущая к уничтожению иной экосистемы и культуры, что формирует негативную оценку антропоцентрической модели освоения природы.

Экологические мифологемы позволяют представить не только катастрофические исходы, но и альтернативные формы сосуществования человека и природы, включая отказ от антропоцентрической парадигмы. В этом смысле научная фантастика соединяет элементы мифа и прогноза, формируя пространство культурного воображения будущего. Как подчеркивает М.В. Заваркина, в художественном мире фантастического произведения природа нередко остается «"сокровенной" и непознаваемой», а человек, несмотря на научные открытия, по-прежнему смертен и одинок (Заваркина, 2022), что указывает на принципиальные границы антропоцентрического проекта и возвращает к мифологическому восприятию природы как тайны.

Особую роль играет онтологическая функция, связанная с переосмыслением статуса человека в мире. Экологические мифологемы фиксируют переход от модели человека как центрального субъекта истории к представлению о нем как об одном из элементов сложной, нечеловеческой системы. Через образы автономной природы, планетарных процессов и миров, существующих независимо от человеческого присутствия, научная фантастика разрушает антропоцентрическую картину мира и открывает пространство для постчеловеческих интерпретаций реальности. В этом контексте мифологема выполняет функцию децентрации человеческого опыта, становясь проводником «постгуманистического поворота», в рамках которого «человеческая природа переплетается с миром природы», а отношения с нечеловеческими существами требуют пересмотра (Верещагина, Компациарис, 2023).

Примером может служить роман И. Ефремова «Туманность андромеды», в котором человечество – часть галактического сообщества разумных форм жизни, встроенных в общий эволюционный процесс; экология, космология и этика образуют единую онтологическую рамку.

Наконец, экологические мифологемы выполняют интегративную функцию, объединяя научные, философские и экзистенциальные представления в рамках единого художественного целого. Научная фантастика становится пространством, в котором рациональные знания о природе сосуществуют с мифологическими моделями смысла, позволяя культуре коллективно перерабатывать экологическую тревогу и неопределенность. Тем самым экологический миф в научной фантастике выступает не архаическим пережитком, а актуальным механизмом культурной рефлексии современного кризиса.

Заключение

Исследование показало, что экологическая проблематика в научной фантастике второй половины XX – начала XXI века функционирует как механизм культурного осмысления кризиса: научные представления о природе здесь переплетаются с мифологическими структурами, формируя устойчивые модели восприятия будущего. К ключевым относятся мифологемы экологического апокалипсиса, утраченного равновесия, автономной/мстящей природы и постчеловеческого мира.

В рамках экологического мифа фиксируется переход от антропоцентрической модели к постчеловеческой перспективе: кризис выступает внутренним пределом идеи человеческого господства и выявляет несоразмерность амбиций человека логике планетарных процессов. Экологические мифологемы при этом одновременно интерпретируют угрозы, задают этическую оценку практик, моделируют сценарии будущего и интегрируют разнородные смыслы в целостный нарратив.

Таким образом, экологические мифологемы следует рассматривать как устойчивые художественные конструкции, отражающие трансформации экологического сознания современной культуры и изменения в понимании природы, человека и их соотношения.